– Юдзуру завтра будет во второй половине дня. Может, тебе просто прийти сюда?
Тахти помолчал, кивнул.
– Да, возможно.
– Завтра будет Айна, но, может, это даже хорошо.
– Да, возможно.
– Юдзуру будет с четырех часов.
– Да, спасибо.
Она закрыла тетрадь.
– Всякое бывает, – сказала она.
Тахти только еще раз кивнул. Ответить что-то он не смог, не смог выговорить ни слова. Что-то внутри давило и сжималось, ему было сложно дышать. Хенна прошла вдоль стойки и забрала забытую кружку Серого, вымыла ее, вытерла, поставила на полку. Тахти стоял и смотрел на ее руки, и в ушах что-то монотонно гудело.
– Приходи завтра, – сказала Хенна. – Всякое бывает. Уверена, вы помиритесь.
Тахти накинул парку поверх влажной толстовки. Снег в тепле растаял, промочил ткань. Звон колокольчика смолк, и полумрак лестничного марша окутал его со всех сторон.
Еще в кофейне, когда он спускался по лестнице, заболело колено. Как он шел, он запомнил плохо. Как-то спустился, подвисая на перилах, как-то доковылял до остановки. Ждал трамвай, но потом кто-то из прохожих сказал, что ветка снова встала. То ли замело пути, то ли опять оборвало провода. Такое случалось постоянно. Пришлось идти пешком. Кое-как он доплелся до кампуса, как-то поднялся в дормиторий. Как-то оказался в душе, под струями воды, и только теперь заплакал.
Он плакал бесшумно, очень долго, не пытаясь себя остановить или отвлечь. Он, кажется, сорвал какую-то пружину, и его все еще трясло, когда слезы кончились. Он долго стоял, завернутый в полотенце, в душевой, и смотрел на улицу через запотевшее окно, и никак не мог собраться, одеться и пойти в комнату. Он не знал, спал ли Рильке и был ли вообще дома. Не знал, заметит ли он его красные глаза и что он будет говорить, если заметит. Он не знал, придет ли он в тихую сонную комнату, где выключен свет, и где можно будет завернуться в одеяло с головой и отвернуться к стене – или в комнату, залитую светом, с толпой людей, музыкой и бутылками, и тогда ему точно не отвертеться от расспросов.
Он очень устал, он безумно нервничал, у него не было сил объяснять, почему у него красные глаза, почему он два часа торчал в душе, почему он хромает и почему не хочет ни о чем говорить. Все, что он хотел, это дождаться утра, потом как-то прожить первую половину дня, а потом поговорить с Серым, и с Сати тоже, и вообще со всеми, и вот им как раз объяснить, что он не хотел, чтобы так вышло.
Это все потом. Сейчас ночь, сейчас он в дормитории, надеется на то, что в комнате темно, Рильке спит, и ему удастся проскользнуть в спальню незамеченным.
///
Серый носил пару слуховых аппаратов, но никому их не показывал. С ними он слышал громкие звуки, без них – тишину. Ему нравилась тишина. Она была естественной. А еще ему нравилось разговаривать с людьми. Говорить.
Утром он вместе с другими шел в столовую, брал поднос, всегда липкий и кривой, подходил к раздаче. Кухарка пыталась с ним разговаривать, а вокруг было так шумно, что он едва мог разобрать ее слова.
– Па-ибо,2 – говорил он наугад и улыбался.
Когда на плечо ложилась чья-то ладонь, Серый вздрагивал. В то утро он обернулся и увидел за спиной Рунара, их воспитателя. Седые волосы аккуратно зачесаны набок и назад, белая рубашка, галстук, коричневый пиджак застегнут на все пуговицы.
– Доброе утро, – сказал воспитатель.
– Овое уво, 3– сказал он.
– Как ты, все в порядке? – спросил воспитатель.
Кто-то толкнул его в бок, и кружки на подносе съехали на бок. Воспитатель что-то крикнул, и парень извинился – с улыбкой. Воспитатель кивнул.
– Ну, не обижают тебя? – спросил он.
Серый покачал головой.
– Хорошо, я рад. Ты если что, обязательно мне говори.
– Па-ибо, – сказал Серый скорее наугад, потому что услышал только пару слов.
Воспитатель что-то сказал кухарке, она кивнула – и положила Серому двойную порцию слоеных булочек. Серый принял тарелку и взглянул на кухарку – и она соединила в кольцо большой и указательный пальцы. «Окей».
* Вы знаете жесты? – спросил Серый на языке жестов.
Кухарка посмотрела на воспитателя, и тот пожал плечами. Она повторила «окей» еще раз, а воспитатель ему подмигнул. Серый улыбнулся, кивнул и опустил голову, чтобы волосы упали на лицо. Чтобы никто не увидел стоящие в глазах слезы.
Он выкрутился из рук воспитателей, которые пытались ему что-то говорить, а он не мог расслышать, унес поднос в самый дальний угол и сел там в сторонке. Подцепил вилкой кусок помидора и положил обратно в тарелку. Есть не хотелось.
Чуть позже к нему подошел Сати. Серый пихал в пакет слоеные булочки. Сати коснулся его плеча, и Серый вздрогнул. Сати улыбался.
– Школьный автобус скоро. Едешь?
Сати говорил погромче, он наклонился поближе к Серому. Серый покачал головой. На Сати были штаны от школьной формы, ярко-зеленая толстовка и жилетка с меховым капюшоном. Капюшон закрывал глаза. Серый остался в шортах и свитере. Школьная форма валялась где-то в недрах шкафа.
– Почему?
– На-эниа эт.4
– Ты хорошо себя чувствуешь?
Серый кивнул.
– На-анно. Наэнна е – эшшу. Оння – эт. Ииатэка – си-аю.5
– В библиотеке? Ты учишься сам?
– Си-аю. Да.
