– Николка Числов дал! – выпалила Марийка. – Который ночью, в пургу, приходил… – Любаша, вздрогнув, взглянула на дверь, прислушалась. Не стоит ли кто в сенях?.. Марийка пояснила, что Николка разносит письма временно. – А как поправишься, опять ты заступишь, сказал он.
– А чего же не зазвала? – попрекнула Варя. – Мы бы его обо всем расспросили!..
– Я зазывала, а он сказал: некогда…
Начали читать письмо. Оказывается, отец снова был ранен, снова подлечился в полевом госпитале и опять воюет. Удивлялись егорята: вон какой у них гвардейский отец! Уже сколько раз и пулями и осколками его просекало, может, озеро крови пролил, а все воюет. Может, и живого места не осталось на нем, а он снова поднимается в атаку. Не то что другие, один раз чуть ранят, и они калеками в Немишкино возвращаются.
– Папаня теперь задаст фашистам! Век будут помнить!.. – возгордился отцом Васятка.
– Не мешай читать!..
Большое письмо было. Еще один орден Славы получил отец. Описал, как танк подбил, как одну деревню освободили. Читали письмо второй раз. А потом все брали в руки листок и рассматривали. И все так переживали, словно не бумажка рассказывала, а сами ребятишки на фронт попали, в самый блиндаж к отцу, и он показывает и объясняет, как воюет. Пришла бабка Матрена, и ей три раза прочитали. И опять все упивались каждым словом, и разъясняли, и разные догадки делали, о чем отец, наверное, не дописал. И всем захотелось сейчас же ответить ему.
– Любаша, а ты теперь напиши отцу-то, как мы тебе рыбы наловили! – подсказал Васятка.
– И раков!..
– Все, все напишу! – пообещала Любаша. – И как рубаху ты порвал, напишу!.. Дай-ка я зачиню ее.
Но о рубахе Любаша сказала в шутку. А раз шутить начала, значит, совсем от смерти избавилась.
Как быстро уха-то вылечила, подумали все. Получше всякого лекарства.
Любаша, сидя на койке, занялась чинкой. А рубашка-то одно название – ветхая-ветхая. Васятка, голый и мосластый, сидел и рассказывал, с какими приключениями рыбу ловили, в каких озерах раков больше, а в каких должны караси водиться.
– А как совсем вылечим тебя, и ты будешь с нами ходить! Ладно?.. Любаша кивала, соглашалась. И новая заплата надежно прилатывалась к старенькой, ветхой рубашонке.
Поднялась Любаша. Снова пошла с сумкой почтовой по Немишкину, по деревням.
После того как девушка отдала Николке похоронную, никто Числовым не слал писем. Видно, не было больше родных-то. И за все эти дни не встречала она никого из их семьи.
А проходя мимо избы, Любаша всегда косила на окна глаза. Но и тень живая не мелькала. Потом, встречаясь с женщинами, многое вызнала. Николка, оказывается, работает в лесу. А мать часто прихварывала. Теперь на ферме за телятами смотрит.
Хотелось Любаше хоть бы чуточку с Сергеевной поговорить. Да смелости не хватало. А потом посчастливилось: около сельпо свиделись. Так сердце всполошилось тогда – удержу нет.
– Что-то, Люба, заходить перестала к нам? – с добрым укором сказала мать.
– Да ведь писем нет… вот и прохожу, – оправдывалась Любаша. И опустила глаза на свои залатанные парусиновые туфли, хуже лаптей растоптанных.
– Верно, писать более некому, – подавленно ответила Сергеевна. И потом веселее: – А ты бы и без писем заходила!..
– Да ведь тоже болела…
– Говорил Николка. И почту носил заместо тебя. А теперь в лесу…
Дошли до избы, и Сергеевна уговорила девушку зайти. Любаша переступила порог. Взволнованно оглядела стены. Бросился в глаза увеличенный портрет отца Николки. На самом виду был. Солдат глядел прямо, как глядят все, кого для документа снимают.
– Погиб наш кормилец! – вздохнула Сергеевна. – Война кончается… А для него и жизнь и все оборвалось…
Любаша поняла из разговора: утаил Николка от матери, что более года носила похоронную в сумке. Знать, осталась в его сердце теплинка! Может, вот и сейчас думает он о ней, о Любаше? И эта догадка, как искра, разом зарю зажгла. В жизни подобного не случалось с ней.
Всю дорогу потом то побежит, то песню запоет. И все накатывала и накатывала радость, как заря на зарю.
А день тот был уже на краю мая, теплый, лучистый, какие бывают в самые зрелые, счастливые весны.
Хоть и на скупых харчах, а заметно вытянулся Алеша. Выше Любаши стал. И откуда что бралось! Правда, прибавлялся он все больше костью. Повсюду выпирали они. А кроме мослов, одна кожа, туго натянутая. И весь синий-синий. И еще стыдливей девушки был. Не затронь, не спроси – раз в неделю словечко обронит.
Пошла Любаша к председателю – теперь за Алешу хлопотать. Может, работу какую даст. Вошла в кабинет, поздоровалась. Флеган руку подал, как взрослой. На стул показал – садись.
С полминуты взглядами перекидывались. Заметила Любаша: постарел председатель! И до того серебристый был, а теперь словно еще больше на морозе без шапки постоял, весь снегом опушился. Флеган это знал и подшучивал сам над собой.
– Даже удивительно, – повторял он в который раз, – как сдаю дислокации… Зубы – потеря малая, Великий пост по причине успешных назначений не кончается… Главное – не начать белым флагом махать, это впрямь нож острый…
