Ему вспоминались другие случаи, когда он с братом куда-то шел, уже не держась за его руку, но доверяясь – и будучи вверен ему: в магазин, отвезти на тележке макулатуру в пункт приема, в зоопарк, на гору за городом – кататься на санках и лыжах. Ему вспомнился вигвам из веток, который на его день рождения брат построил для него в лесу. Фигурки индейцев и ковбоев, которые принадлежали им обоим и которыми они вместе играли, причем свою половину он всякий раз получал от производившего раздел брата и всегда чувствовал себя обманутым. Выстиранные марлевые повязки, которые перед сном скатывали и которыми обматывали воспаленные ладони брата, страдавшего от экземы. Само засыпание в общей комнате в стоящих рядом кроватях, когда они снова и снова желали друг другу спокойной ночи, отчего в конце концов и засыпали.
Последний раз брат взял его с собой как-то вечером поиграть в садовом домике, принадлежавшем семье одного друга. Во что собирались играть брат и этот друг? Зачем брат хотел, чтобы и он был при этом? Или брат взял его с собой, потому что брату было поручено смотреть за ним? Сбоку на садовом домике они обнаружили большое осиное гнездо и разрушили его; вначале это была игра, потом она превратилась в сражение, упорное и ожесточенное сражение с осами и соревнование обоих старших, из которого он был исключен, хотя тоже мог кидать в гнездо камни и бить ос доской, что вначале и делал. Потом он сидел в сторонке и смотрел – и оказался единственным, кого ужалила оса…
Он тогда пошел в гимназию. С младшим братом, который ходит в народную школу[18], старший играл, но с младшим братом, который ходит в ту же гимназию, старший держал дистанцию. Впрочем, и это длилось недолго; вскоре у Криса начались уроки танцев, появилась подруга, он ходил на вечеринки и жил уже в другом мире. Они по-прежнему делили одну комнату, правда старший брат старался приходить туда только спать. Но он присутствовал; он играл на виолончели, учил сюиты Баха, учил их добросовестно, терпеливо, и только их, и для младшего брата, слушавшего их изо дня в день, они стали – и остались – сюитами Криса.
Память – это река, и если уж мы пустили по ней кораблик воспоминаний, она уносит его все дальше и дальше. К историям присоединяются картины. Пункт приема вторсырья на краю города: кипы спрессованной бумаги, корзины тряпок, горы ржавого металла и штабеля изношенных покрышек, пылящихся под горячим солнцем, – видимо, потому, что они с братом ходили туда только в летние дни. Длинный склон с развалившимися деревянными трамплинами, на котором лыжники и саночники города резвились, пока там не вылезала зеленая трава. Форт, который его брат вырубил и вырезал из заросшего пня для их игр в ковбоев и индейцев. Их общая комната с желтой кафельной печью, шкафом, раскладной кроватью слева и раскладной кроватью справа и столом, как раз помещавшимся между кроватями. Где в его памяти дремали эти картины? Почему именно эти? Почему его память отметила, что они с братом ехали на велосипедах целый день или два, но ни времени, ни маршрута, ни цели – и ни единой картины поездки – не сохранила?
Из тех лет, когда он еще ходил в школу, а брат временами приезжал из университета домой, он сохранил лишь одно воспоминание об их совместном предприятии. Как-то в октябре они, бродя по горе, возвышавшейся над городом, вспомнили, что раньше собирали там каштаны, и вот они набрали каштанов, завернули в лесной трактир и написали Дине открытку. Крис и Дина были обручены и вскоре поженились. Он видел брата на свадьбе, при крещении детей, на семейных праздниках. Он заезжал к брату, когда оказывался поблизости…
Тот день в октябре был пасмурным, он это еще помнит, и взгляд, брошенный на равнину из лесного трактира, достигал только градирен Рейнского химзавода. Скрадывая перспективу и цвет, пасмурный день приглушал и шум; было тихо, когда они поднимались на гору, было тихо, когда они сидели в саду лесного трактира за столом на стульях, с которых слезала краска. Они слегка мерзли. Но в тумане, висевшем вокруг дома, в деревьях и над равниной повисла и какая-то тайна, какая-то магия этого дня, и они с Крисом хотели ею проникнуться. Они наверняка говорили друг с другом, но он не помнил о чем. Он помнил туман, и ему казалось, что брат растворяется в нем, оставляя его одного, и ему вспоминался тот сон.
Спустя два или три дня после того, как ему позвонила племянница, он, сидя за рулем, услышал по радио песню «Даниэль» Элтона Джона. Он возвращался из городка; ездил за покупками – не потому, что им что-то понадобилось, просто не хотелось сидеть в доме, хотелось поехать куда-то, отвлечься. «Daniel, my brother
