Они с Крисом часто разговаривали о самоубийстве. Оба были членами швейцарской организации «Выход», помогавшей при самоубийствах, и помогли своим дяде с тетей. Но чтобы получить помощь от «Выхода», нужно было ехать в Швейцарию. С древесным углем можно лишить себя жизни и дома. Подруга рассказывала ему о таком самоубийстве своей крестницы, и в газете он читал о несчастном случае, когда подростки в дождь занесли гриль на древесном угле в садовый домик и угорели. Он считал, что возможность такого легкого ухода должна успокаивать, и рассказал о ней Крису, не предполагая, что они так спешат.
Болезнь Дины длилась уже много лет: сильные боли, сильные болеутоляющие, снижение способности сосредоточиваться, ослабление памяти. Но она, сидя в своем кресле, с меланхолическим спокойствием переносила выпавшее ей и шутила, что наконец-то может снова и снова перечитывать любимые книги, они каждый раз для нее новые. И он не мог припомнить, чтобы Крис когда-то не был здоровым, крепким, активным. Крис окружал Дину заботой, причем никогда не создавалось впечатления, что все это для него уже чересчур и он больше не может или не хочет.
Рядом с музыкальной комнатой была их гостиная, она же столовая, в которой они, четверо братьев и сестер, собирались летом на ежегодную встречу. Все было так же, как в прошлые годы: сначала сидели с Диной за столиком у кушетки и пили аперитив, потом – за обеденным столом и ели спагетти, сваренные Крисом. Крис много говорил, у него была масса историй из жизни семьи, сохраненных в его памяти и выдуманных, и рассказывал он живо и остроумно. И разве не был Крис – разве не были они оба в этом году особенно веселы? Почему же тогда спустя несколько недель – самоубийство? Или они были особенно веселы, потому что уже решились и уже сбросили с себя бремя жизни? Он вспомнил, как легко проходили их последние дни с женой, после того как они уже решились на развод.
Его взгляд переместился с письменного стола на обширный луг, за луг – на раскрашенный зеленым, желтым и красным осенний лес, за лес – на гряду гор: ближние – зеленые, за ними – синие, вдали – серые. Бледно-серый цвет дальних гор переходил в бледно-серое небо над ними. Как на картине, подумал он, словно композиция художника, и удивился, что эта мысль никогда раньше не приходила ему в голову, и спросил себя, не потому ли она пришла сегодня, что Крис был историком искусства и к лучшим воспоминаниям о нем относились их совместные походы в музеи и на выставки, когда Крис мимоходом рассказывал о картинах, а он слушал, и у него раскрывались глаза и сердце. Этого больше не будет никогда.
Боль потери брата настигла внезапно, как удар. И все воспоминания последующих дней и недель, все вопросы, на которые уже не было ответов, приливы злости от разочарований и обид, приступы тоски по близости, которой так и не удалось обрести, вновь и вновь перемежались болью. Иногда он чувствовал ее приближение, иногда она настигала его, как в первый раз, как удар.
Его позвала подруга: они собирались вместе съездить в близлежащий маленький городок; он рассказал ей о Крисе и Дине. Она обняла его:
– Не сердись на него. Дина больше не могла. А он не мог без нее.
«Не сердись на него» – он не понимал этого, пока не вспомнил, в какой ярости она была, когда ее подруга, преданная и брошенная мужем, убила себя и их ребенка. Нет, он не сердился на Криса. Но действительно ли Крис не мог жить без Дины? Или он не мог оставить ее, чтобы она уходила одна? Не хотел, чтобы она лежала одна на полу в ванной и ждала, когда снотворное затуманит сознание? Или чтобы она лежала одна на полу, уже оглушенная снотворным, в то время как он, обнимавший ее, но не принявший таблеток, выпускает ее из рук, осторожно поднимается, поджигает древесный уголь и выскальзывает из ванной? И чем конкретнее представлял он себе альтернативы, тем яснее становилось ему, что это действительно было невозможно – оставить ее, чтобы она уходила одна. А может быть, это как-то смешалось – невозможность оставить ее, чтобы она уходила одна, и нежелание жить без нее. Начинать в восемьдесят новый период жизни, период одинокой жизни без любимой жены… Их тетка и дядя тоже покончили с собой, когда им надо было начинать новый период жизни – жизни не дома, а в приюте.
Он был рад, что эти мысли пришли к нему сейчас, когда он в объятиях подруги. Эти мысли касались вопросов, которые он все чаще задавал себе: надо ли ему беспокоиться по поводу своей возрастающей забывчивости? Обследоваться ли для выявления начинающейся деменции? Как выбрать правильный момент, когда нужно попрощаться с жизнью? Когда он прятался в ее объятиях, на ее груди, на ее животе, об этом думалось мягко и легко. Его голова лежала на ее шее, на ее плече – вот так же защищенно, думал он, чувствует себя лошадь, когда кладет голову на холку другой лошади.
– Останемся здесь? Или ты хочешь какое-то время побыть один? Я могу все покупки и одна сделать.
– Нет, – он высвободился из объятий, – поедем.
