— Вот-вот, правильно! Даже старое оборудование — железный хлам — пойдет на переплавку и, глядишь, обретет вторую жизнь в цехе. А мы так запросто от людей отмахнулись… Стоят теперь перед глазами, и никакой новой линией не заслонюсь я от них. Запомнился один длинный такой, как жердь… Глаза у него были завсегда красные: то ли от водки, то ли еще от какой напасти? Бог его знает. Только волосы… тоже не как у людей: длиннющие, цветные какие-то и росли от самой макушки головы, а зачесывал он их на бок, и когда наклонялся с подмостка Мамонта к мастеру, космы эти опадали на лоб, обнажали череп, и он, чувствуя это, страшно бледнел и только в землю смотрел… Станешь с ним, бывало, говорить, и жутковато от этого взгляда станет, а Хавроничу — особенно. Мастер. А Самсона дерни бес в первый же день посмеяться над ним, когда он подошел к контрольному столику и не поздоровался с бригадой. «Как твое фамилие, дядя?» — «Свинковский…» — отвечает. «Ну, значит, Поросюкевичем будешь!» Все в хохот. Думали, что смехом дело кончится… Да-а. А новобранец перестал с того дня вообще подходить к столику, даже глядеть ни на кого не хочет — словом, замкнулся в себе и от всех стенкой отгородился. Только стал я подмечать, что хотя и нелюдим он, а наболевшее временами в нем прорывается, да-а. Как-то свежая смазка, по-видимому, заела выход метчиков из гнезд во время цикла — прорвало его! Соскочил с мостика, птицей перемахнул через высокий, в полтора метра, транспортер, подбежал с тыльной стороны к чугунной станине, врезал сапогом по железу раз и второй: «М-м-гэх! М-м-гэх, сука!» Опять, красный, взлетел на мостик. Прибежал откуда-то наладчик, а Жердяй (кличку уже успел заработать!) до тех пор того к станку не подпустил, пока сам наладку не сделал. Неделю всего проработал, а свое доказал! На другой день плотники срубили для него новый мостик. И случайно забыли топор… Он этот топор подними и без всякой задней мысли положи на верх агрегата. А кто-то из хлопцев возьми да и подскажи мастеру: «Для тебя, Давыдович, топор приберег…» Хавронич и давай после этого за его спиной часами простаивать, вокруг Мамонта кругами ходить. Я опять подмечаю — Жердяй красным глазом-то на мастера так и косит, но пока тоже вида не подает… ага. Тогда Хавронич, как он крепко взял до головы этот топор, решил сам первый завязать с ним разговор: где, мол, твой молоток? Почему топором пользуешься — технику безопасности нарушаешь? То да се… Не выдержал Жердяй первый: перегнулся с мостика, глаза в землю поставил и строгим таким голосом мастера к себе подзывает. А Хавронич и растерялся — ни с места… Тогда Жердяй на весь участок и выдал: «Я думал — хоть ты тут человек. Ты мастер или надсмотрщик?.. Дерьмо — ты, понятно?!» Хавронич от таких слов аж затрусился и с большого перепугу к телефону кинулся: «скорую помощь» вызывать. И когда, значит, мы, человек пять мужиков, окружили его и хотели уже взять под руки, чтобы вести к машине — он… что ты думаешь? Только молча покачал головой и так на нас поглядел, что стыдно стало… Отошли мы от него. В машине, рассказывали, только и сказал врачу, который пробовал задавать ему разные вопросики: «Вы что, тоже… дурачком меня считаете? Вы же образованный человек!» И — правда. Через месяц встречаю его у самой проходной. Вот не поверишь — первый поздоровался со мной. Разговорились — человек как человек. Закончил институт, даже в аспирантуре учился, но что-то там у него не вытанцевалось по ученой части — повлияло на голову. Долго, говорил, лечился. Ничего, прошло. Квартира у него, жена, двое детишек… А мы человека сорвали с места, как сорняк, выпололи из грядки..
— Не помню… — вздохнул Иван. — На вашем Мамонте кандидаты через неделю менялись, н-н-да.
