Из-за стола к печи плечом пробовать,
– Повалить можно?
Улыбнулась Настасья Максимовна:
– Повалить все можно, Листратушка!
Шло от него тепло.
Теплые сапфирно-золотистые таяли снега.
Малиновые летели с юга утки.
На земле – тепло.
XLI
Было так.
Земля мычит, течет слюна – жует снега земля. Дышит в сердце человечье запахами вечными, нерукотворными.
Осилишь ли, человек?
Не осилишь!
Плечи как взбороненная земля. Грудь как стога свежие. Голос в лугах теряется.
– Листратушка… полосонька сердешная.
Голос у ней – травы весенние. Растет тревогой на душе.
Ветер зеленый плодороден и светел. Здрав будь, сладок!…
К себе землю, колебли ее и жми! Семя принесет тяжелое и розовое.
Месяц как охапка сена, подброшенная на вилы.
Не осилишь! Души не сожжешь. Распустилось сердце, как весной снега. Вышел на сход, поклонился Калистрат Ефимыч. Просил долго:
– Пусти, мир. На пашню…
Зеленый мир гудит. Гул оградой, скот на пригонах тревожит, ревет скот – на травы просится. Ревет мир, не соглашается:
– Сиди!… Надо… тебя… Сиди…
Надо человека миру. Надо и пашне человека. Мир ревет, не соглашается:
– Этак мы все! Этак сбежим… бросим!…
Мягкие и гладкие губы у Настасьи Максимовны.
Голос тревожен разутый.
– Не держите, родимые, не майте!… Всю жись покою не было, а может, сто лет воевать!…
Хохот, как телеги сшиблись.
Дегтем мужики пахнут. Дегтярная в небе туча, Дышат лица – пятна – пятнами земляными.
Запахи земляные, извечные. Непереносные.
Не осилишь, не выпьешь!
Покинь деревянную нору, иди к травам.
Медведь из берлоги выехал. На мохнатой шерсти – хвоя. Ревет – скалы гнутся.
Сердце из берлоги вышло. Тело мягкое, теплое, подающееся – прижми. Земля оно, пашня.
Согласно кричат:
– Тебя, Листрат, батюшка, первова! Иди!
– Блины ись придем!
– Сей!…
Завалены кедрами тропы к Талице. Дорога в сучьях, – не ездят, не идут.
Был поселок – зола. Пригоны – зола, персть и гниль. Нету Талицы. Золы, пни.
И где церковь была на холмике – крест двухсаженный, осьмиконечный. Кто его воздвиг? Поп лохматый, лесной Исидор, в каталажке.
– Пока не спокоится народ. Не тревожит пусть, не брешет.
Так сказал мир. Сидит поп Исидор, ждет, когда спокоится.
Раскоряживай дороги, разметывай кедры – земли потные, земли как губы – здесь!
Трое людей. Три лошади. Три коровы!
Лилово-зеленые травы рождаются. Крести их плугом! Блекло-золотистый ветер мечется – кропи его севом!
Рождение твое празднуем, земля, рождение!
И кабан в горах роет землю. Горы роют облака – клыки у гор белые. И реки, зажмурив глаза, несутся с гор – рвут зубами пенными землю.
Обнимите, дожди, поля – и радуйтесь!
XLII
Вот горсть земли моей – цветет! И зрачки мои – комья земные, в травах!
Шагом легким, звериным обойду я землю и возвращусь туда, откуда пришел.
Ветер я, пыль золотая, гам зеленый, горный!
Верьте!…
Харьюз-рыба мечет икру, несется сердцем, изгибаясь против струи. И усталую родительницу уносит струя в озеро, обратно…
А в затонах песчано-клыкастый медведь гребет ее лапой на берег…
Когти мои сколько рыб выкинули на берег?
Медведь обнимал меня за плечи, помогал.
Когти мои – кедры!
Рыбы мои – облака!
А любовь моя, любовь спелая – люди, ясноголосые лебеди!
Так, горсть земли! Цветы! Оттого, что зрачки твои – комья земли, опутанные травами.
XLII
Подымал Калистрат Ефимыч талицкую пашню.
Подъехал к борозде культяпый Павел. Стремена к луке, руки в бороденке и сам как коряжина – рваный и темный.
Говорит, к гриве склоняясь:
– Осенью-то в Сергинской битва была… Полем шли, позиция правильная. Однако свернули в лес.
– Пошто?
– Хлеба, грит, обобьем. Хлебов пожалели, А в лесу-то их всех перебили. Так нельзя.
– Чево?
– Народ не жалеют…
Прятал в лошадиную гриву слова тоскливые, как ветер, обивающий зерно:
– Может, и я хотел бы робить с тобой, кабы не свалились от цинги мои ноги…
– Баял иначе?
– У меня все иначе. Сам я инакий человек. Прилепили меня к восстанью, а чево я там маюсь?
– Свое место найдешь.
Пахнет плуг краской, новый плуг – мужики из города привезли. Лошадь веселым глазом поводит, а в глазу – березняк, мокрый, потный, культяпый Павел и синебородый Калистрат Ефимыч.
Говорит Павел:
– Избу рубить будешь?
– Буду.
– Позову я тебе Алимхана. Магарыч поставь. Бают – идут к тебе на Талицу строиться мужики, Одному туго.
– Пусть.
– Я и то – пусть… Микитину кланяться?
Развязал мешок Калистрат Ефимыч, ковригу достал. Голосом низким, протяжным, точно межа, ответил:
– Микитину-то?… Скажи…
Отрезал ломоть, посыпал плотно хрупкой, синеватой солью. Медленно, как лошадь, жуя, проговорил что-то неясное…
Из мешка густо пахнуло на Павла хлебом…
ОБ АВТОРЕ
ИВАНОВ Всеволод Вячеславович(1885–1963) – известный советский писатель. Детство его прошло в городе Павлодаре. После окончания поселковой школы и учебы в павлодарской сельскохозяйственной школе В. Иванов сменил множество профессий: работал в магазине, служил матросом, был истопником, актером цирка, наборщиком в типографии.
