Красивая девушка себя самое рассматривает как очень дорогой подарок будущему мужу. Такой дорогой, что и дарить, в сущности, некому: достойного не видно… И от этого — на лице грусть…
— Знаешь, тетя, уж я не люблю уж этот градусник…
— Почему, деточка?
— Всегда я от этого градусника только болею… Как поставишь, сейчас — эта, как ее? — температурка…
— Никогда не заведу себе собаку.
— Почему, Анна Николаевна?
— Собака — это тот же человек.
— Почему?
— Она жрет, как лошадь!
Очень большим ростом наградила его судьба. Он даже стеснялся говорить «у меня под ложечкой», а говорил застенчиво: «Вот тут, под ложкой, знаете…».
А в молодости профессия у нее была такая: она исполняла в цирке роль жены всех артистов, которым, по случаю смертельного риска при выступлении, надо было на публике прощаться с женою перед полетом, вхождением в клетку, поднятием автомобиля и прочими подвигами. И она очень убедительно прощалась. Плакать не плакала, но трагически играла бровями, поворачивалась, чтобы было видно со всех мест, вздыхала…
Прохожий услышал голос из полуподвального этажа и остановился, чтобы подслушать. Оказалось радио. Тогда прохожий огляделся и пошел дальше…
Девушка в платье с узким вырезом на спине. Вырез — совсем как в арбузе…
Ее мечта: обставить комнату современной мебелью из металлических труб — во вкусе бор-машины.
Парень вдруг запел: «…Выйди, милая моя!» А голос у него был такой, что сделалось ясно: если милая выйдет, он ей немедленно проломит голову.
Акварели на стене, посильно изображающие элегантную и высокую блондинку, рассказывали, что думает о себе толстенькая и коротенькая хозяйка комнаты, которая намазала эти картинки.
Художник не учился систематически своему искусству. И, желая скрыть это, добавляет от себя на лице рисуемого им человека еще несколько мускулов, каких в природе не существует.
Певица пока пела, так хлопотала обеими руками, что очень хотелось увидеть ее в положении Венеры Милосской.
— После менингита человек либо умирает, либо остается идиотом. Я это точно знаю: у меня у самого был менингит.
Он вел себя как душа общества на похоронах: сдержанно, но с сознанием того, что привлекает к себе общее внимание.
— У меня жена — типа «Ксантиппа».
Раздобревшая супруга обеспеченного товарища. Производит такое впечатление: самовар в панбархате.
У него — узкоЦЫпленочная шейка и плечики.
— Кого это хоронят, сынок?
— Милиционера, бабушка.
— Царство ему небесное!.. Отсвистался, голубчик!..
Когда он попытался ее обнять, девушка сказала обиженным тоном:
— Вот уж я не
— Ну вот, на душе у меня полегче стало…
— Поела ты, что ли?
— Нет. Отругала я его, как хотелось… Фффу…
— Товарищи! Я лично — ампутант правой ноги.
На эстраде «фельетонистка», произнося патетически-сатирический монолог, грозно обращалась к зрителям:
— Граждане! Имейте же стыд и срам!..
Размеры таза не позволяли ей делать вид, что она — стремительно-изящная. Приходилось притворяться умной, чуткой и даже душевно глубокой. Такая одухотворенность, и всё из-за таза!
Калорийная красавица!
— Он же форменный неврастеник!
— Ах, боже мой!.. А кто у нас теперь ВРАСТЕНИК?!
Только одну букву «у» пропустила она в своей надписи на фотографии; и эта отсутствующая буква полностью определила характер написавшей. Судите сами:
«Валерию от тоскющей Капы».
— Моей маме шестьдесят семь лет, а она сломала ногу… Ну, скажи: МНЕ это нужно?!
Строгий милиционер у входа в клуб повторял парню, который очень хотел пройти:
— Я сказал —
У нее своя арифметика идиотки:
— Если мне за шкаф дают пятнадцать рублей, а ко мне приехала моя тетя, которой я не видела двадцать лет, так ясно, что я шкаф не продам, а отдам тете!..
И правда: двадцать ведь больше пятнадцати…
В загсе разъяренный матрос стучит кулаком по столу, за которым сидит сотрудница, регистрирующая браки, и кричит:
— Как вы могли меня с нею записать, когда вы видели, что я был выпивши?!
Читали вслух длинную резолюцию, которую надо было утвердить. Это были двадцать пять страниц обычной бюрократической болтовни. Дочитали. Председательствующий спросил:
— Кто хочет высказаться?
И молодая длинноносая бюрократка в очках почти простонала в истоме, оценивая резолюцию:
— Хорошооо…
О подхалиме говорят иногда:
— Он-то? Пришей-пристебай при директоре — вот он кто.
— Ну, хорошо, она-то — знатный человек. Женщина выдающаяся. А муж у нее чем занимается?
— А ничем. Так — приженер… При своей жене есть.
— Что это собачка у вас такая худая, товарищ сторож?
— А!.. Если этой собачке создать условия, она, безусловно, перестанет сторожить.
— Знаете, доктор, и сердце у меня болит, и сюда вот отдает — в крыльца на спине, и печень скучает, и под ложечкой сосет, и поясница ноет, и в животе что-то вроде щелкает, а главное —
Аргумент в споре у дамы:
— К сожалению, я этого не знаю, но я вас уверяю!..
Запас вежливых слов у него был столь ограничен, что, когда ему захотелось быть учтивым в вагоне, он постучал в соседнее купе и сладким голосом спросил:
