— Мне? Одиннадцать лет, двенадцатый. Корявин Вова. Я этот кран сам сделал. Из набора «Мекано». Никто мне не помогал, один папа помогал. Мой папа все умеет и все знает!..
— А что же вы хотите, Сергей Васильевич? Конечно, проект должны были забраковать. Корявин подписывает проекты не читая. А если бы даже и прочитал, все равно мало бы что понял. Ну да, в техническом отношении он — просто неуч. Неуч, и все тут.
— Неужели Корявина снимают?! Скажи на милость!.. Такой был оборотливый, такой осторожный человек и все-таки допрыгался! Не знаете, кто это ему подложил такую тютю — ревизия, обследование и все прочее? А? Никто?.. Ну, что вы говорите — «плана не выполнял»!.. Он, брат, так умел втирать очки, что. Хотя — да. Безусловно, когда-нибудь это должно был кончиться… Что? И персональное дело на него завели?..Ты скажи на милость! Такой был ловкий человек, так умел все концы в воду…
— Удивительно не то, что его сняли. Удивительно, как этот Корявин мог продержаться столь долго при таком моральном облике и просто не умея руководить?! Ну, что вы говорите «рука, рука»! Тут пусть будет раз рука, а должны же были в конце концов снять такого типа!..
Не правда ли — загадочная личность? Этакий клубок противоречий…
— Граждане, вы видите перед собою человека, который вот-вот вернулся с того света. Да, да, я был покойником почти неделю, и у меня даже есть справка о том, что меня похоронили двадцать третьего числа прошлого месяца.
Спрашивается: почему же я в таком случае — живой? А я и сам удивляюсь…
Значит, так: в том месяце приезжает к нам на квартиру один командировочный родственник, троюродной сестры моей жены третий муж. В общем — свой человек. В гостинице он себе не сумел схлопотать номера и просится пожить на три дня. Ну, не звери же мы. Пустили его на кушеточку. Живет он сутки, другие, потом начинает жаловаться на резь в животе.
Только глядим: на четвертый день наш троюродный командировочный уже не слезает со своей кушетки. То он аккуратно умещался как раз на кушетке, а теперь сгибаться зигзагом ему не под силу, и ноги у него, как шлагбаум, высунулись через всю комнату. Комната небольшая. Жена говорит:
— Какая неделикатность!.. Приезжать к чужим людям с такими ногами. Такие ноги надо сдавать в камеру хранения!
И вдруг троюродный больной заявляет нам посторонним голосом:
— Дорогие, пока не поздно, везите меня в больницу целиком — с ногами, и с резью, и с моими двумя чемоданами…
Делать нечего: поймал я левый грузовичок. Самолично этого троюродного сложил в кузов, так сказать, навалом. И привез в больницу. А там говорят:
— Какого района больной? Может, на наше счастье, из другого района? Где прописан?
Я думаю: ну, это — маком!.. Вам, дорогие медики, от него не отвертеться. И быстро даю лично мой паспорт. Тем более — года у него подходящие к моим, лысина подходящая, а нос на фотокарточке в моем паспорте заляпан милицейской печатью.
Ну да, да, конечно, этот троюродный муж возьми и помри от какого-то там острого воспаления при помощи этой больницы… И как водится, мой паспорт больница сама засылает в загс с извещением, что вот, мол, чей это паспорт, тот товарищ вчера помер, и вскрытие показало…
А мне-то ихнее вскрытие ничего не показало! Я, как нарочно, за два дня до этого вскрытия уехал принимать товар в мелкооптовой базе нашего треста в Подольск. А жена моя тем временем уже получила извещение, что я скончался, через управдома. И поскольку меня нет третьи сутки, жена охотно верит, что она уже — вдова.
Я же наутро после извещения возвращаюсь домой, открываю дверь из подъезда своим ключом и, пока раздеваюсь в передней, слышу: в нашей комнате разговаривает моя жена и такая у нас есть соседка — Люция Прохоровна. Она, знаете, ведущая язва на все восемьдесят квартир нашего дома.
И вот я слышу из передней, что Люция Прохоровна постным голосом говорит:
— Эх, Семен Иваныч, Семен Иваныч, как же это он?
А Семен Иваныч — это мое имя. Я насторожился.
Люция продолжает:
— Как сейчас помню, на той неделе встретила я Семена Иваныча у нас на лестнице. Он, как сейчас помню, несет сумку с овощами. Увидал меня, говорит: «Не хотите ли, Люция Прохоровна, морковочку, на память?..»
И тут уже я вспомнил: она тогда у меня эту морковь из авоськи сперла.
— Отчего же все-таки он скончался, Марья Петровна?
Моя жена — Марья Петровна — отвечает:
— Кто же его знает?.. Помните, какой у него был характер? Он мог в пьяном виде подсунуться под машину…
Я вхожу в комнату и спрашиваю:
— Мусечка, кто это мог подсунуться?
И вдруг моя жена вскакивает на кушетку обеими ногами, пятится назад, и рот у нее хлопает, видно, сам по себе, так вот: ба-ба-ба-ба-ба-ба… Я гляжу на Люцию, а эта на четвереньках ползет к двери.
Потом жена кричит:
— Разве ты еще живой?!
Люция Прохоровна — ей:
— Не заговаривайте с ним! Это — вурдалак, упырь, он с того света!!!
Я тогда говорю этой язве:
— Сама ты — упырь и морская свинья! Брысь отсюда сейчас же!.. Мусечка, — говорю, — неужели ты думаешь, что я к тебе явился с того света?!
Жена говорит:
— Я от тебя могу ожидать какого хочешь свинства…
