Но тут же вновь вернулась она мыслью к идее со смирением и даже как бы постным видом сидеть на лавке, не кидаясь под ноги али на шею взошедшему супругу, дабы он сам радостно ринулся в первую очередь к ней, матери его сына, и прилюдно усадил за самое почетное место стола. Но пока Мария щипала себя за ланиты в расчете на румянец и скоро вздевала еще одну душегрею для лепоты телесов, в сенях уж зашумели, и в проеме дверей показался Путила Изварович, старший и первый сын Извары Иванова Строгонова. К одному его плечу, вернее из-за разницы в росте, к локтю, припала Василиса, беспрерывно причитавшая, за другой рукав держалась Феодосья.
– Ишь, вцепилась и тянет, как рак, – ревниво пробормотала Мария, но тут же лебедушкой сложила рукава на груди и повалилась на пол, под ноги мужу. Упавши на колени, Мария громко охнула и схватилась за бок.
– Поднимай жену-то, Путила Изварович, – верно смекнув задумку Марии, озабоченно поторопила из-за плеча Матрена. – Только родила она, слабая еще, как бы чего не повредила.
Путила отринул длани Василисы и Феодосии и кинулся внаклонку к жене. Мария задрала главу и глядела на супруга исподволь, искусно подвывая. Все сразу засуетились вкруг нея вещно и словесно.
– Разродилась ведь жена-то! – ликующим басом рекши Матрена. – Наследника тебе произвела!
– Любимушку! – пританцовывая, звонко сообщила Феодосия.
– Поздравляем с сыном! Сделали нас с отцом бабкой да дедом! – дробила Василиса.
– Ну здравствуй, Марьюшка, – промолвил Путила, засияв. – Сына, значит, мне родила?
Мария еще чуток поприманала, но самую малость, поскольку супруг ведь не успел снять шапки и перекреститься на красный угол и в любой момент должен был сделать сие, само собой, оставив жену. Поэтому Мария встала, уцепившись за холодный рукав мужниного крытого сукном тулупа, и больше уж его не отпускала. Держа прилепившуюся жену левой дланью за чресло, Путила правой сунул шапку под мышцу, перекрестился, боком поклонился, боком же охапкой обнял отца, мать, сестру и прошел к столу. Лишь когда он самолично усадил Марию на лавку, она выпустила мужнин рукав и расположилась именинницей.
Вереницей побежала челядь, сбивая лаптями половики, метая на стол дополнительную меру пищного, посуды, добавляя праздничных питий и угощений. Приняли холопки у Путилушки шапку и шубу – все новехонькое, не то, в чем уехал он обозом в Москву. И стали идолами, держа на вытянутых дланях одежу да взирая выпученными зенками на молодого хозяина. Василиса огрела дур рушником, наготовленным утереться Путиле. Стянули с Путилушки сапоги – не те, в каких топтали мостовые тотьмичи: из коровьей шкуры со вложенной в задник берестой. Нет, сапоги были московскими, червлеными, с голенищем, кокошником поднимающимся к колену, с копытцем под пятой. «Ох ты мне! – занедужила Мария. – Это перед каким ж блудями столичными Путилушка в эдаких сапожках хаживал? А я-то сижу в онучах, дура дурой!» И, дабы возвыситься и внове обратить на себя внимание мужа, Мария срочно переменила сценарий и гаркнула несть чадце, Любима Путиловича. Порывалась любящая жена и сапоги самолично стягивать, и онучи с ноженек Путилушки разматывать, и рушник подавать, дабы каждый раз елейными словесами Матрены: «Да что ты, Мария, али без тебя не управимся? Тебе скакать нельзя, бо ты рожение днями свершила», – напомнить о плодородии своем.
– Чего мне сидеть, баба Матрена? – не двигаясь с места, громко вещала Мария и ногой все глубже запихивала под лавку деревянного коня на колесиках и лыкового медведя – игрушки Зотейки. – Я хоть завтра еще одного сына Путиле рожу! Мне это запросто!
Наконец, принесли Любимушку. Задержка заключалась в том, что доилица срочно переменяла на чадце рубашонку на вышитую да перевивала в чистое пеленание. Впрочем, Матрена живо выхватила Любима из рук доилицы и развернула пеленки, дабы продемонстрировать мужеские уды чадца.
– За такого богатыря жену земчугом да агамантами осыпать надо! – басила повитуха в расчете и на свою долю. За одним воздавала Матрена должное и будущему дарителю земчугов. – Вот какого сына ты Путила Изварович изладил! Как золотой елдой деланный! Чую, строгоновскому роду не быть переводу!
Когда в десятый раз Мария смиренно отперлась от агамантов и призвала отметить, что чадце – вылитый Путила, дитя понесли прочь.
Но перед тем Любим ударил прозрачной сцой в потолок, что было констатировано Матреной как несомненный признак будущего любозлостия.
– Уж обижайся на меня Путилушка, не обижайся, – кланяясь, заливалась Матрена, – а только аз правду скажу, не побоюся, аз и Марии рекши: бысть Любиму изрядным баболюбом!
Известие о будущей мужеской мощи чада Путилой было принято благосклонно.
– Ети, сынок, всех девок, что батька твой не доетил, – с хохотом приказал он.
– Уж заломает мой Любимушка берез да калиновых кустов! – визгливо смеялась Мария.
Как только сына унесли, Путила Изварович, хоть и устал с дороги, и не евши ищо бысть, крикнул внести мешок и короб из сеней.
«Дары да подарки!» – смекнула Мария и заерзала в томлении по лавке.
