– А то что же? – грохотал Извара Иванович. – Лих срать, а как царю нужда, так нечего взять?
Феодосья подняла главу и обвела родню блуждающим взглядом. Озирая стол, Феодосья шевелила губами и трепетала бровями. «Чего это смеются все?» Она уж битый час, с тех пор как Мария утащила ея из обеденных хоромов под предлогом плача новорожденного Любима, пребывала в смятении чувств. Любим спал, как заговоренный. Поэтому долго отсутствовать за столом повода не было. И Мария успела лишь нащипать Феодосью за бок да двоицу раз назвать «глупищей» и «дурной девкой».
– Ты чего себя в руках-то не держишь? Али хочешь, чтоб батюшка с Путилой прознали про твою затею на скоморошьи глумы взирать? Хочешь, чтоб догнали оне с людьми скомороший обоз и зарубили всех до одного?
– Мариюшка, да ведь Путила сказал, что убил он скомороха синеглазого! – вцепилась в рукав сродственницы Феодосья.
– Ты слушай более! Мужик насчет баб ети и бийц бить завсегда соврет! Я так полагаю, что облевали оне друг друга матерно вослед и разошлись. Почто скоморохам с тотемским обозом связываться? Чтоб наши мужики медведей ихних наетили?
Мария сыпала матерными лаями, бо была вящее зла на Феодосью.
– А глаза синие?!
– Глаза-а синие! – передразнила Мария. – Подпупи-и-е рыжее! А у кого глаза не синие? Покажи такого! Давай-ка приободрись, а то сейчас ты на образ, как неподоенная! А ежели спросит Путилушка, чего затуманилась, отвечай, что томишься, бо сватают тебя за Юду, а ты боишься мужатицей делаться. Лги чего-нибудь-то, али учить тебя надо?
– Уластила Любима, сразу и присонмился, – медовым голосом пояснила Мария, когда обе оне вернулись в обеденные хоромы.
Золовка посадила Феодосью возле себя и принялась наливать ей меду.
Феодосья колебалась в мыслях, как на мосточках. То виделось ей с горестию, что Истома лежит на снегу в луже крови, неживой, али того хуже, стонет и зовет ее, Феодосью. То Истома лежал так же окровавленный, но в обозе, и глава его хмельная лежала на коленях у голопупой плясавицы. «Ах, блудища!» – шевелила Феодосья губами и с ревностию сжимала дланями шерстяную поневу. Но, наконец, Мариины медовые чарки подействовали в нужном направлении, и Феодосья с облегчением измыслила, что скоморох ея жив-здоров, чего и вам желает. А окровавил брат Путила рыжего кукловода, да и то самую малость. Она судорожно вздохнула, расправила поневу на коленях и подняла главу, бормоча: «А чего же смеются все? Али глумы веселые?»
– Скоро царю батюшке и мышей не допроситься будет с такими-то разбойниками Васильчиковыми? – драматически вопросила Василиса.
Упоминание мышей весьма приободрило Матрену. Она внезапу вспомнила про летучих мышей и наконец-то смогла завладеть всеобщим вниманием.
– А како, Путилушка, не налетали на Москву летучие мыши?
– Какие такие летучие мыши, баба Матрена?
– А вот эдакие, – одернув полавочник под гузном, затеялась баять повитуха. – Налетают те мыши черной стаей прямо с небес и пьют из людей, каким случилось оказаться в полночь на улице, кровушку. Да пищат, да хвостами вьют! Спаси Господи!
– Это ты, Матрена, баснь баешь, – заметил Извара. – А елда в тех краях в стаи не сбивается? Девок не похотствует?
– Зря ты, Извара Иванович, меня, благонравную вдовицу, обижаешь. Мыши те день отсиживаются в пещерах, а како ночь падет, летят кровь пить.
– Да как же оне летят? – окончательно встрепенулась от своих мыслей Феодосья. – Ведь у них крыльев нет? Али мышь подкинешь, так она на землю не свалится?
– А как грешный дух блудодея Орефки над Тотьмой летал? – привела контраргумент Матрена.
Сей пример уел всех присутствующих. Все на время затихли, тыча вилками в миски да бренькая ложками в горшках.
– А како, Путилушка, девки в Москве одеваются? – неожиданно вопросила Феодосья.
– Тьфу! – с нарочитым омерзением ответствовал брат. – Что наводят московские бабы образа! Ну чистые рожи! Как у нас на масленицу чучело малюют, так оне по улицам лызгают. Набелены, набагрянены, начернены! Сами, без мужей, на торжища таскаются, торгуют себе всякую женскую дребедень.
Мария в протяжении всего хуления московских жен сидела с постным видом, скрывая удовлетворение, но при упоминании неведомых товаров не удержалась.
– И какую пакость блудищи московские выторговывают, мужей не спросясь? – загоревшись зенками, вопросила Мария.
– Есть на Красной площади целый ряд лавок, где торгуют ароматные притирки из востока.
– Да что же это за притирки? – подивились Василиса с Матреной. – Али елейные, от родимчика?
– Склянка замкнута затычкой, а в ней масло. Вроде деревянного елея. Но воняет розой, либо жасмином, либо лавандией какой. Черемухой тоже. Цветами, в общем!
– Да почто же это? – выпучила глаза Мария.
Путила ухмыльнулся.
– Притирать бабам в заушинах да… – он мотнул головой, вспоминая что-то. – Да, прости Господи, в лядвиях.
– В лядвиях?! – дружно выдохнули жены. – Цветами московскими?
– Гос-с-поди, срам какой! – охнула Матрена. И припечатала. – Озорство сие, а то дак и блуд! От манды должно пахнуть мандой, а не красной Москвой!
