– А се… Бысть святой преподобный Симеон-столпник Сирийский. И поселился он в монастыре. И решил мучить тело свое, дабы приблизиться к Богу. Подвязал рубище веревкой, сплетенной из финиковых ветвей, и не менял его тридцать лет и три года.
С датой Матрена маленько прилгнула. Ну да кто обращает внимание на этакие мелочи, когда дело касается житий святых.
– Ветви сии, а финик сиречь сосна сирийская, колючая, воткнулись в мясо Симеону. Плоть под веревкой загнила, – Матрена подложила добавки в миску. – Заползали в ней черви. И пошла от того гноя воня злая по всему монастырю. Монахи обозлились и подали жалобу. Ну Симеона и изгнали из стен. И в колодце с гадами он жил. И на гноище жил…
– Господи, да как же это? – опечалилась Феодосья. – За что изгнали его?!
– Добрые люди….
При сих словесах Матрена хлюпнула носом и утерла правый глаз, как бы внося себя в список тех людей.
– Добрые люди возвели Симеону, дай Бог ему здоровья, из камня столп высотою в шесть локтей. И простоял он на столпе, молясь, четыре года. После возвел Симеон столп высотой уж в двадцать два локтя. Ну и так все выше и выше…
Матрена доскребла миску, дожевала хлеб и откинулась к стене, смежив зенки…
Феодосья не мигая глядела на потолок, освещенный пламенем свечи. На потолке струилась зноем горячая сирийская пустыня. Одинокий колючий финик, похожий на елку, стоял на холме. И белела выжженным обкрошившимся камнем высокая неровная башня с маленькой фигуркой на вершине.
Ах, почто Матрена набаяла сию историю? Утром Феодосия покрепче перевязала веревку люльки на плече и молча, не слушая воплей повитухи, ушла в осеннюю темень. Вечером она не вернулась. Матрена прождала три дня, плача закрыла избу и вернулась в дом Строгоновых, где Мария должна была разродиться вторым чадцем.
– Юродивые, это семя святое, – тепло промолвил отец Нифонт, уповая поставить точку в прениях отца Логгина, с утра докучавшего коллеге пламенной лекцией о блаженных и юродивых Христа ради.
Возбудителем речей отца Логгина стала встреченная им на паперти Феодосья. Она всю ночь простояла на ступенях церкви, проникновенно и сосредоточенно молясь. Отец Логгин вовсе не алкал столкнуться с блаженной Феодосьей, или, как ее теперь звали в Тотьме, дуркой безпохотной, ибо побаивался ее неожиданных умовредных выкриков. Так родитель, выпестовавший кровожадное дитя, сам же и опасается его и, в конце концов, облегченно вздыхает, когда чадо сгинет с глаз долой.
– Фу ты! – слегка отпрянул отец Логгин, когда в углу крыльца церкви Крестовоздвиженья шевельнулась бесформенная фигура во власяном отрепье и сапогах, слепленных из навоза. Сперва-то отцу Логгину приблазилось, что на крыльце укрылся медведь-шатун, тощий и изможденный зимними хождениями. Однако, зашевелившись, медвежий горб оказался деревянной люлькой.
– А! Феодосья! – с напускной приветливостью промолвил отец Логгин. – Молишься? Ну-ну…
