Но и эти мимолетные мысли о братике опечалили Феодосью: нельзя ей думать о родне, ибо непременно вспомнится дом, и начнет она сокрушаться об уюте и неге своей горницы, ласке родни. А сие означало бы, что тело ее еще не умерло и тайно желает земного уюта.
– Пресвятой Симеон-столпник не впустил мать свою к себе на столп, ибо боялся низринуться с духовной вершины в грех семейных радостей, – укорила себя Феодосья. И завопила: – Блуд! Блуд!
Проходившая мимо баба шарахнулась и перекрестилась. Мужик в тулупе из лосиной шкуры сплюнул:
– Тьфу, дурка, напугала!
Но чего боялась Феодосья пуще всего, так это пустых мыслей. Еда из миски, тепло одежд, это все ж таки грехи тела. А вот праздные размышления, даже и самые краткие, – грех души! Пустые мысли – саранча для нивы духовной. Стоит только впустить одну, и тут же налетит их черная стая и жадно опустошит душу. Чтобы не думать о пустом, Феодосья непрестанно молилась. И боролась со сном, ибо во сне праздные мысли и сны могли одолеть ее. Почти всю ночь напролет Феодосья, стоя или на коленях, молилась возле дверей церквей, спала лишь под утро, прислонившись к стене церковного крыльца. Но пустые мысли однажды все-таки опутали ее. Случилось это на площади возле английского гостиного двора и подворья одного из монастырей.
Феодосья сидела возле привязи для лошадей, утроенной из длинного резного бревна: в сем месте всегда было много соломы и навоза. Из подворья вышли два монаха, осенили Феодосью крестом и остановились для прощальной беседы, каждый возле своего возка.
– А как будешь в Москве, передавай от меня поклон отцу Лавру, – попросил монах, имевший пронзительно голубые глаза и нос уточкой.
– Непременно передам, – согласился собеседник, обладатель выпученного глаза, глядевшего в сторону.
– И настоятельно тебе рекомендую позрить в Кремле, на башне, часомерье, – мечтательно промолвил голубоглазый монах и обрисовал носом плавную дугу. – Что за дивный механизм! Каждый час выходят фигуры и творят дела: звонарь ударяет в колокол, смерть машет косой. Солнце и месяц делают круг…
И от тех слов Феодосья впала в грех: вспомнила она вдруг вышивку сфер земных и небесных по голубому шелку, а за это воспоминание уцепился образ Истомы, выплыла на глаза хрустальная скляница с мандарином в ручках Зотеюшки, тяжелый самоцветный крест скомороха, раскачивавшийся над ее грудью. И даже щелчок стены от мороза и писк мышей всплыли в памяти в теплом пламени свечи. И такая на Феодосью нашла душевная слабость, так сковал ее волю сатана, что не было сил прервать сей сладостный мысленный поток, как невозможно бывало перестать чесать и раздирать ногтями струпья на ногах и голову.
Пришлось Феодосье, дабы опамятоваться, даже вдарить главой об бревно для привязи лошадей!
– Отмеряно уж! – дико закричала Феодосья. – Потекло уж в реку огненную за грехи наши тяжкие!
Монахи оглянулись на Феодосью. Искривили рты, недовольные тем, что прервалась такая прелепая беседа. И вновь отвернулись, став боком.
Феодосья задрожала от накатившего чувства вины: как могла она допустить пустые воспоминания?! Дать плоти верх над душой?! Она нащупала в складках власяницы мешочек со своими реликвиями, последним, что связывало ее с земными отрезками жизней Истомы и Агеюшки. Прочь! Прочь!
Она вскочила с кучи и, бормоча под нос, плача и смеясь, бросая по сторонам безумные взгляды, но никого не видя, не обращая внимания на болтающуюся на боку люльку, стремительно пошла прочь из города. За Государевым Лугом, о казни на котором она даже не вспомнила, пребывая в возбужденном покаянии, Феодосья узрела занесенный снегом камень. Проваливаясь, помогая себе красными грязными руками, она пробралась к камню, подрыла канавку снега, коей окружен был камень, палкой расковыряла холодную щель и засунула туда кожаный мешочек с тихо звякнувшей скляницей. Затем Феодосья отчаянно забила палку вслед за кладом, закидала снег и вернулась на дорогу. Бледный луч зимнего солнца показался из-за льняных облаков. Малиновыми яблоками облепили корявое дерево бузины снегири. Было их с два десятка, не меньше. Пара зайцев стрижами переметнулись через дорогу. Звонко стучали дятлы. Белки роняли с веток снег и перья шишек. Ничего этого не видела Феодосья. Молясь, она дошла до церкви Крестовоздвиженья и стала впрямо от входа, так что видна был темная икона над вратами, но поодаль. Так молилась она, каясь в грехе суетных праздных мыслей. Отец Логгин сунулся было в двери, дабы сходить домой отобедать, но с досадой узрел блаженную и юркнул назад, в благовонное нутро храма. Вечером отец Логгин опасливо выглянул в окошечко церковных сеней, к вящей радости не обнаружил Феодосии и помчался на Волчановскую улицу.
