Не удалось. Слишком массивным оказался дивный красавец мачо, его красивые принадлежности не для моих слабых рук. Алексей выключил игру, застегнул куртку и взял меня под руку.
– Пошли, красавица, и все пожары будут нашими, – пошутил Ниткин.
– Пошли, красавец, – легко согласилась я.
И вовсе не согласилась, лишь сделала вид, что согласилась. У нас никогда не будет с Ниткиным общих пожаров. Никаких. И ни за что. Пусть Леша Ниткин обольщает других девушек. Их в нашем офисе много. Правда, есть мнение, что красивых девушек много не бывает. И с этим мнением можно согласиться, ведь чем больше красивых девушек, тем меньше мужских раздоров. Ниткин довез меня до Английской набережной, помолчал, а затем сказал, вкладывая в слова какой-то особый смысл: «Настя, а как ты ко мне относишься?»
– Отлично отношусь, как к родному, как к брату, Леш, спасибо, тороплюсь, я побежала, до завтра, десять баксов за мной, в получку отдам, вместе пропьем, целую, извини, – протараторила я, чмокнув Ниткина в небритую щеку.
Как истинный мачо Алексей Ниткин бреется один раз в два дня. Смотреть приятно, целоваться больно. Даже по-родственному. Щетина колется. Я быстро преодолела непреодолимые препятствия в виде кодовых замков, дверных заслонов и домофонов. В моей квартире творился полный кавардак. Не знаю почему, но я уже знала, что Горов придет ко мне домой. Я знала это. Всегда знала. Пришлось затеять срочную уборку. По закону подлости время тут же стремительно поскакало. Оно гарцевало. Уносилось вперед. Не остановить. Я не успевала отслеживать бег стрелок. Но все-таки успела привести дом в боевую готовность. Снаряды начищены, стволы блестят, порох высушен, артиллеристы бодрствуют. На часах девять пятьдесят. Сотовый лежит на столе. Затем перемещается на ладонь. На другую. И потом совершает обратный ход. С ладони на ладонь, на стол и обратно. Последовательно. На часы даже смотреть тошно, бегут себе, бегут, будто их кто-то подгоняет. Может, остановить маятник? Мне вновь стало страшно. А вдруг Горов забыл? И он не позвонит мне. Никогда не позвонит. Страх уже медленно ползет по полу, по стенам, он влез на потолок, повисел, раскачиваясь, и сверху лавиной обрушился на меня. Вдруг вспомнились слова мамы: «Доченька, Горов не нужен тебе, он сломает тебя, вдоволь наиграется и бросит. Беги от него без оглядки, беги!»
Воображение тут же нарисовало яркий эпизод – Марк Горов играет со мной в прятки. Ему вдруг надоело. И он бросает меня. Как можно бросить живого человека? Легко. Точно так же, как уволить, выгнать, прогнать, забыть… Забыть, что обещал позвонить. Часы пробили десять. Забыл. Не позвонил. Пустое ожидание. Сердце защемило, будто его прижало чем-то острым, там, внутри где-то, прижало. Тонкая игла пролезла в артерию и застыла в сердечной мышце. Пронзительная боль разлилась по телу. И вдруг сотовый вздрогнул, задергался, заерзал по столу и наконец залился нежной трелью. Не забыл. Вспомнил. Едет. Игла растаяла. Боль улетучилась. Точность – вежливость королей. Марк Горов – мой король.
– Да, – сказала я.
И в этот раз не было в моем голосе слабости. Не было. Она куда-то испарилась. Вместо слабонервной барышни на телефонный звонок отвечала сильная женщина.
– Я у двери, откройте, – сказал Горов.
– А там есть звонок, – сказала я и бросилась к двери.
Едва справилась с цепочкой, руки дрожали, промахивались, наконец получилось, открыла. На площадке стоял Марк Горов с прижатой к уху трубкой.
– Разве звонок не работает? – спросила я, выглядывая за дверь.
Кнопка на месте. Не содрана. Повсюду встроены кодовые замки и домофоны, даже хулиганам не пробраться. Как он прошел? Джинн, настоящий джинн.
– Не знаю, – дернул плечом Горов и прошел в квартиру, не дожидаясь приглашения.
Он шел к себе домой. Без звонка. Без стука. Без приглашения. Я тупо смотрела в его спину и лихорадочно соображала, каким образом Марк Горов открыл все двери? Ведь даже хулиганам не пробраться. Сим-сим, откройся. Не иначе.
