Спас щит, раскрывшийся в руке. Концентрированный удар плотного воздуха ударил в преграду и отбросил Вира к дальней стене. Он упал, и на него, не выдержав вздрогнувшей стены, обрушилась полка с глиняными горшками, похоронив под собой.
Вир выбрался мгновенно, но ни демона, ни лютни уже не было.
Он перерезал нить, связывающую воина, вытащил кляп.
Дэйт тряс головой, точно медведь.
— Милорд? Вы в порядке.
— Что удивительно.
— Милорд?
— Кажется твоя лютня ей была настолько нужна, что она даже не потрудилась нас прикончить. Как бы не было беды, парень. Слишком странно…
Был вечер, долгий и теплый. Еще не стемнело, но луна, где-то напившаяся крови, ставшая похожей на вишню, поднялась над миндальными деревьями. Те уже отцвели и на их ветвях соловьи, не успевшие весной, допевали последние песни в этом году.
Она скакала по старому тракту, забитому солдатами, повозками, конными, амуницией и всем тем, без чего не может существовать ни одна армия.
По тракту, помнившему еще единых королей. В сопровождении тридцати герцогских гвардейцев, через озерный край, сосновые зонтичные рощи, к великим равнинам южного Фихшейза, растянувшимся до горизонта, всего лишь в дне от Ситы.
Не останавливаясь на отдых, даруя силу лошадям, она преодолела это расстояние, чуть жалея, что не может воспользоваться иным, более практичным способом. Но приходилось трястись в седле.
Когда на небе выступили первые звезды, рощи, пахнущие нагретой за день хвоей, остались позади — и показалось пространство равнин. Сотни тысяч костров до горизонта, на которые потрачены леса деревьев. Огни мерцали в теплом воздухе подступающей ночи, среди шатров и палаток. Красивое зрелище, если бы она могла и умела любоваться красотой.
Ее отряд, грохоча копытами, ворвался в первый военный лагерь и никто не смел их остановить. Костры, жаровни, факелы, фонари, свечи там, где проезжала Рукавичка, загорались синим.
Люди вскакивали с мест, кланялись, кричали ей вслед, тянули руки. Кто-то наоборот преклонял колено, опуская взгляд в молитве Вэйрэну.
По рядам неслось:
— Вэйрэн! Вэйрэн! Рукавичка! Ура асторэ! Ура герцогу да Монтагу! Победа! Вэйрэн!
Она неслась через лагерь, раскинувшийся вдоль тракта, перекрашивая огонь в синий цвет, и тот, точно фата невесты, тянулся за ней длинным шлейфом от костра к костру.
До шатра герцога она добиралась больше часа через равнину, занятую армией его светлости. Здесь, по периметру, стояли такие же гвардейцы, как те, что охраняли ее.
В синих огнях факелов, они пропустили ее внутрь без вопросов, не чиня препятствий, салютуя.
Внутри было слишком жарко и людно. Военачальники, благородные, генералы, советники, встали, когда она вошла. Герцог, лишь кивнул, приветствуя. Она посмотрела на синие лица, пряча свое под глубоким капюшоном, также кивнула, сказав:
— Пусть Вэйрэн хранит ваши помыслы и оберегает жизни. Не прерывайтесь.
Села на скамеечку, в углу, возле двух больших сундуков, сложив руки на коленях, опустив взгляд в пол, слушая, как идет совещание. Обсуждали новости, нужды армии, и то, как и когда принять навязанное генеральное сражение.
К полуночи, когда все разошлись, молодой герцог налил себе вина. Он уже не был похож на юнца. Повзрослел как-то удивительно быстро, раздался в плечах, хотя еще оставался подростком, особенно на фоне тех, кто его окружал. Но слушались этого «юношу» беспрекословно. Новый герцог доказал, в том числе и своими победами над врагом, что его никто не сбросит со счетов. Никакие своевольные, всегда в душе мятежные дворяне, тут же теряющие верность, стоит лишь им почувствовать слабую руку.
Рука у него оказалась жесткая. Жестче, чем у отца, Кивела да Монтага, и любое предательство, неподчинение, отрицание — карались.
Впрочем, стоило признать, за ним шли не из страха. А потому, что он был победителем. И первым асторэ за тысячу лет. И ему благоволил Вэйрэн, оболганный подлыми Шестерыми.
И прочие, прочие, прочие сказки, до которых так падки люди.
Рукавичка поднялась, подошла к выходу из шатра и негромко сказала гвардейцам:
— На тридцать шагов.
