С моруном управились только к началу праволуния: тварь дергалась, пока не обгорела догола. Для надежности костер жгли еще пару часов, чтобы наверняка вытравить заразу из костей. Большинство селищан, успокоившись, разошлись по домам, а управник с кузнецом и парой добровольцев выкопали яму на краю пепелища и лопатой сгребли в нее моруновьи останки вместе с углями. Двор после их трудов выглядел так, словно здесь сгорел целый хлев.
– Узнали его, мужики? – шепотом спросил управник, когда с праведными трудами было покончено.
– Вроде как Ирутов брат, – неуверенно сказал один из подручных. – Ну младший, который весной в город подался, лучшей доли искать...
– Угу. Видать, не нашел. Быстро он…
Мужики постояли, посопели. Еще месяц назад здоровались с человеком – и нате вам. А ведь считалось, что моруны по полугоду в земле сидят!
– Убили небось его, – боязливо предположил управник. – Кто-то ж труп закопал.
– Если б убили – сожгли б. – Кузнец смачно плюнул на свежий холмик. – Да и не поперся бы он сюда, пошел злодеев искать.
– А может, из наших кто… – Селищанин поежился. – Может, и не уезжал он никуда…
– Темного тебе в задницу, что ты каркаешь, как старая баба! – не выдержал кузнец. – Сами же провожали, аж на три полета провели, покуда он к купеческому обозу не подсел! А вот охотников жалко, – подумав, добавил он. – Молодые еще ребята, веселые… были. Помянуть бы…
– Так помянем! – встрепенулся управник. – У меня непочатый бочонок припрятан, не та кислятина, что в едальне подают. Жена по такому случаю жмотиться не станет…
Мужики оживились, повеселели и, потирая руки в предвкушении, дружной гурьбой пошли к его дому. Лопату кузнец унес с собой – хорошенько прокалить в горне, а то и перековать, от греха.
На другом конце селища Ирут трясущимися руками запрягал ящерков. Хотел с утра выехать, чтобы забрать гостившую у родителей жену, но понял, что за ночь в пустой избе рехнется. Перед глазами чередовались прощальная улыбка брата – и та жуткая, воющая, корчащаяся в огне гадина, в которую он превратился… а если бы ее не успели пришпилить к земле…
– Эй, браток!
Ирут сцепил зубы. Разносчик из едальни был последним человеком, кого ему сейчас хотелось бы видеть. В селище холопа недолюбливали, но старались не связываться. Мужик, даром что раб, был гадостный и злопамятный хуже некуда. Такой год будет тебе украдкой в скваш плевать, хоть ты в едальню не ходи.
– Чего тебе?
– Ты в Ориту едешь? – продолжал тот, как будто ни о чем не догадываясь. А ведь в толпе шептались и довольно громко…
– Ну – буркнул мужик, поправляя ремешки на упряжи, чтобы те не терлись о пластины гребня. Ящерок, изогнув шею, задумчиво обнюхивал хозяйское плечо. Длинные узкие ноздри то округлялись, то сжимались в линию.
– Передай записочку, а?
– Кому?
– Иггру, – ухмыльнулся тот, протягивая сложенный вчетверо клочок бумаги, залепленный воском. – Кинь вместе с бусиной любому нищему в шапку, пусть помолится за мое здоровье.
– Чего у тебя болит-то?
– Да вот, охромел чуток. – Раб скривился в злобной ухмылке. В первой, куда более бурной половине своей жизни он немало насмотрелся на обережников и готов был зуб заложить, что один из «охотников», а то и двое, не те, за кого себя выдают. Кого-то ищут? Чего-то вынюхивают? Если Репа сейчас в городе, он получит записку к вечеру, а если этот лапоть так и будет гнать ящерков, то даже к обеду. Условные наколки на воске не дадут бумажке потеряться, и обратно она вернется в виде семерика-другого бусин, в зависимости от важности сведений.
– Ладно, кину, – смягчился Ирут, опуская записку в карман и вскакивая на сиденье. – Ай-е, пошли!
Летний рассвет наступал медленно и обстоятельно: причаливший к противоположному берегу Ловчий вытянул невод, встряхнул, обдав траву каплями росы, и ушел жарить улов. Холодный дым от его костра затопил лощины. До восхода солнца оставалось не меньше двух часов, но Иггр уже приоткрыл шкатулку, и оно сонно выглядывало в щелочку горизонта. Птицы помаленьку пробовали голоса, дабы и сегодня не ударить в грязь клювом. Денек обещал быть жарким.
Горец бросил в кружку последнюю веточку. Бессонная ночь и самойлика просветлили голову до состояния хрусталя, чего нельзя было сказать о теле. Оно зверски хотело спать и понятия не имело, за что над ним так измываются. Пожалуй, сейчас сумел бы заснуть даже Джай – мысли о скорой смерти просто не успели бы вклиниться в промежуток между явью и долгожданным сном.
Но жрец уже заворочался, просыпаясь.
– Доброе утро, – похоронно сказал обережник.
– Угу, – почти приветливо отозвался тот, садясь и осматриваясь. – А вы давно встали?
– Мы не ложились. – ЭрТар потер зудящие от дыма и недосыпа глаза.
– Так боялись меня упустить? – Оказывается, тваребожец тоже умел ехидничать. Или успел научиться, в такой-то компании недолго.
– Да нет, за жизнь беседовали. Как раз вот гадали, чем морун мог нас заразить, – с кривой усмешкой признался Джай.
– А-а-а...– мужчина зевнул и потянулся, – мне тоже интересно. Очень тяжело было исцелять, словно паутину счищать – рвется, к рукам липнет…
– Исцелять? – тупо переспросил обережник.
