Силы у нее теперь было, — не как в восемнадцать, говорить нечего, но выносливости, вроде бы, даже и прибыло. Починенные глаза — видели зорко, как в молодости, руки-ноги-спина — гнулись, как в девушках, матка, которая мучила ее чуть не больше всего остального, — не выпадала. Одышка — уж коль что-то дюже тяжелое, но она — береглась. Хватит. Чутье подсказывало, что в этой новой жизни от нее потребуется что-то другое. Есть люди, — и это мало зависит от возраста, — которые способны чувствовать Перезаконие непосредственно, как другие чувствуют запах, как будто бы наступление его создает вполне реальное физическое поле. Мало того, — оно придает им нечто вроде темной, смутной способности провидеть грядущее. Уверенности — в своих силах. Подсознательного знания — своего места в неслышно наступающем новом мире.
— Значит так, дрянь паршивая, — грозно нахмурив брови, грохотал начальственный папа, — ты знаешь, во что мне обошлось, — тебя отмазать?
— Я, между прочим, — не просил!
— Ах, так! Так пожалуйста, — дело-то не закрыто! Сейчас, звоню, говорю, что не хочешь, и ты отправляешься в камеру. Как соучастник. Тебе там, наверное, понравилось?
Запальчивость у Валечки Сорокина сняло, как рукой, воспоминания о всего-навсего суточном пребывании в изоляторе врезались в память навсегда. Это был какой-то кошмарный сон. Невозможно, чтоб кто-то мог прожить там месяцы. Тем более — годы. Правда, он не сомневался, что папаша берет на понт и решил принять игру. На всякий случай он все-таки ничего не сказал, но вид принял гордый и ироничный. Папаша нахмурился еще сильнее. Он, вообще-то, был типом первобытно-грубым, безудержным, но пребывание в коридорах власти научило определенной сдержанности и даже дипломатичности. При нужде-то.
— Не ве-еришь, — проговорил он со зловещей ласковостью, — думаешь, — куда папаша денется, отмазал раз, отмазал два, и дальше будет отмазывать. Ты, конечно же, прав, я тебя считаю дрянью, дешевкой, мерзавцем, но даже и мерзавца-сына отцу — судьба отмазывать. Но тут у тебя, погань, неувязочка вышла. Когда в тот раз, когда вы машину угнали чужую и катались, это я тебя просто отмазал. Хозяину сунул, договорился, он заявление-то и забрал. А сейча-ас… Тут дело совсем-совсем другое. Так что слушай меня и молчи… Викентьев мне, конечно, друг, но только ведь и ему неприятности не нужны. Давай, говорит, его по малой статье посадим, пока он еще чего не натворил и не сел всерьез. А больше — никак? А больше, говорит, — никак. Потому что ежели опять, то мне своя рубашка ближе к телу. Ты ж, говорит, поручиться за него не можешь? Да, говорю, — не могу. Это работу надо бросать и пришивать его, пог-ганца, к пиджаку. Пусть, — говорит, — посидит малость. Он у тебя такой дешовый, балованный, паршивый пакостник, что ему помочь должно. На всю жизнь напугается и, глядишь, пришипится. Ладно, говорю, — он, а мне-то, мне-то за что такой позор? Ну, обсудили, — договорились. Только он условие поставил…
Валечка осторожно, чтоб не показать, — перевел дух. Жизнь, кажется, продолжалась. Пообещать что угодно на словах, — ему ничего не стоило. А потом, глядишь, ежовы рукавицы поослабнут. Как бывает всегда. И можно будет по-прежнему вести прежнюю жизнь, легкую и приятную. А мамахен без тугриков не оставит.
— Тебя два года не будет в городе. Увижу, — говорит, — посажу в связи со вновь выяснившимися обстоятельствами. Сразу. И не обижайся тогда.
Это… было неприятно, но поправимо. Через месяцок-другой, когда уляжется, так он подлижется. Не впервой. Конечно, еще месяцок придется Ангельбертика разыгрывать. Но тут папаша с отвратительной прямотой объяснил, что он на самом деле имеет ввиду. Помолчал, глядя на уничтоженного отпрыска, и добавил:
— Прямо сейчас. Чтоб ты ничего не удумал.
— Папа! Папа! — Охваченный самой что ни на есть позорной паникой, он потерял всякое подобие твердости духа. — Ну я все понял! Ну больше никогда не повторится!
— Слава богу, — папаша был полон какого-то непонятного удовлетворения, — наконец-то я зацепил тебя за живое. Наконец-то достал тебя настоящего, голенького, дрожащенького…
— Ну неужели же ничего другого нельзя придумать? У тебя же, кажется, сестра двоюродная в Москве! Ведь ты же можешь…
— Могу. — С тихим счастьем прошептал тот. — Но не хочу. Я совсем не хочу, чтобы тебе было хорошо. Ты, скользкий, как пар-ршивый вьюн, — из чего другого вывернешься. А вот тут попробуй! В-вот попробуй только! Посидишь без пива, и без фирмовых шмоток. Без коктейлей через с-соломинку! Без пляжей и блядей в купальниках! И не дай тебе бог, если Вера Михайловна недовольна будет твоим поведением!
— Ну дай я хоть с матерью попрощаюсь!
— Над-до же, — родитель аж всплеснул от удивления руками, — вспомнил! Обеспокоился! Вспомнил бы о матери, когда ту девку в машину затаскивал!
— Я не затаскивал!!!
— А я не следователь. Мне, по большому счету, — насрать. Да: сбежишь, они дадут знать прямо Викентьеву, не мне.
— Это же дикость какая-то, — как он ни крепился, а слезы брызнули из его глаз, — в наше время!
