Лучше всего жилось, когда с ним оставался тот самый Азамат, — высокий, сухощавый, атлетически сложенный, с такими же, как у хозяина, светло-карими, редко мигающими глазами в мелкую крапинку, как у кречета. Он не обижал пленника и не поддерживал его, как не обижает и не поддерживает скотину в меру равнодушный хозяин. Почти не разговаривал. Бил — редко, не придираясь, за совершенные, по его мнению, проступки. В остальное время — не замечал, глядел сквозь Юрия, как будто тот был из воздуха, — и день-деньской бездельничал, строгая палочки. Безделье, похоже, не тяготило его, — это было видно, этого не разыграешь, — он не скучал, как не скучает дикий зверь, у которого все в порядке. При одном взгляде на него становилось понятно: это просто-напросто другая порода живых существ, и бессмысленно — оценивать доброту его или злость, его ум или глупость, потому что — нет ничему этому человеческих мерок, просто-напросто чистая сила, которая и без всякого ума в любой момент поступит наилучшим, — единственно возможным! — способом.
Расул был вовсе на другую стать. Обычно он был как-то человечней, не такой бездушной машиной, как Азамат, но зато на него порой находило. Иногда он с самого утра выглядел плохо, с какими-то красными пятнами на сером лице, все время сморкался и утирал пот, как чахоточный, и в такие дни норовил прицепиться к чему угодно, награждал зуботычинами и с унылой злобой хлестал плеткой. В другие дни бывало и еще хуже. Он выглядел не то, что пьяным, а каким-то… невменяемым, что ли? Мог целыми днями сидеть с блаженным видом, а мог избить до полусмерти. Один раз чуть не убил, — свалил на землю и тупо бил ногами, все время в одно и то же место, так, как будто и вовсе не соображал, что делает, и не случись тут Патимат, — родственницы хозяина, бывшей чем-то вроде экономки на подворье, дело могло бы кончиться и вовсе плохо. Она с размаху вылила на Расула ведро холодной воды, но тот как будто и вовсе не заметил этого, неподвижные зрачки налившихся кровью глаз были узкими, как булавочные головки, в углах твердого рта запеклась сухая пена. Тогда Патимат, ухватив его за ворот и упершись изо всех сил, опрокинула Расула навзничь, и только тогда тот вроде как пришел в себя, дико глядя на нее почти невидимыми зрачками, а женщина, уперев левую руку в бок и бурно жестикулируя правой, визгливо кричала ему что-то на своем языке. Он еще подивился тогда, с трудом поднимаясь, ее смелости, потому что, повернись по-другому, безумец мог бы убить и ее. Но, очевидно, тут имело место какое-то искусство, умение, сродни привычному умению пастухов управляться с самыми норовистыми скотами. Вот и Расул, подобно быку на веревочке, покорно дал увести себя в дом.
В его положении не было ровно ничего хорошего, но хуже всего было именно это: отсутствие всяких правил. Что бы он ни делал, как бы ни делал, — нельзя было предсказать, как посмотрит на это хозяин, и что воспоследует, за что — последует расправа, за что — положена экзекуция, что — вдруг будет оставлено без внимания, а за что — последует нечто вроде поощрения. По отношению к нему дети гор проявляли, по видимости, произвол поистине божественный, как дети обычные — по отношению к игрушке, и судьбой его в каждую секунду были их мимолетные причуды, непостижимые, как будто бы они и впрямь были с другой планеты, — но, может быть, таким образом дело обстояло только по отношению к нему, и весь этот спектакль разыгрывался нарочно?
Получив некоторый первоначальный набор, он постепенно расширял хозяйство, по ходу дела изготавливая себе все, что потребуется, но каждый раз для этого требовалось просить разрешения и подробно объяснять, зачем именно ему нужно то или иное устройство. И тогда хозяин либо разрешал, либо запрещал — без объяснения причин. И однажды, когда Халиль пару раз дал Азамату сигнал, чтобы тот уронил его, — за непонятливость, — он вдруг с ужасом понял, что хозяину нужны просто-напросто ракеты, — всего-навсего что-нибудь навроде Штатовского "Тамагавка", но на раз круче. Чтоб дальность — четыре с половиной тысячи, и КВО — два метра. Ну, — пять.
