В комнате повисло тягостное молчание, и все собравшиеся, как постоянный состав, так и прибылые, — выпили.
— Э-эх, — тяжким вздохом прервал затянувшуюся паузу Зелот, — а ведь может и так статься, что мы все ошибались, а он один был с самого начала прав…
— Да. Вот кто-то может сказать — мания! Паранойя! А я скажу, — высокое служение. Благородный фанатизм. Он в прямом смысле горел в этом своем служении, а мы, слепцы, не видели этого. Не представляю себе, как он еще смог столько продержаться, потому что человеческая душа не способна выдержать подобное напряжение сколько-нибудь долго…
— А! Бросьте вы! — Керст махнул рукой. — Видели — не видели… Ну скажите, — как бы вы ему помогли? Он обречен был нести свой крест в одиночку, — он рассеянно налил немаркированный коньяк себе и еще в две ближайшие рюмки, — снять этот груз с его плечей могло только увольнение, — а на это он никогда не пошел бы, — или смерть.
— Но переживания последних месяцев, — Сабленок сделал жест четвертушкой соленого огурца, наколотой на вилку, — были экстраординарными даже для него. Он жаловался, что совершенно не может спать, даже со снотворным, а от усталости порой заговаривается, — ну, в смысле говорит не те слова, которые собирался. Просил выписать что-нибудь посильнее.
— А вы?
— Отказал, разумеется. Категорически потребовал, чтобы он срочно ушел в отпуск и отправился в санаторий… профильный. Он очень резко отказался… практически послал, — понимаете? — я потребовал, чтобы он подписался под отказом, думал хоть так на него повлиять. Но на него и это не подействовало. Подписал не моргнув и глазом…
— Почему не сигнализировали?
— Обещал. Вот только он напомнил мне о врачебной тайне. Сколько раз плевал я на это самое обстоятельство, — даже и не думал о нем нисколько, — почему на этот раз не плюнул? А!
— А заговариваться, — заговаривался, — вдруг вспомнил Игорь Иртенев, — я сам был свидетелем. После того, как ему открылось… истинное положение вещей, он мог говорить только об этом, а начав — не мог остановиться, перескакивал с одного на другое, приводил бесконечные примеры, желчно шутил по поводу этих примеров и сам же смеялся своим шуткам, этак отрывисто, вдавался в какие-то никому не нужные подробности, а потом вдруг снова возвращался к оставленной было линии разговора… Теперь понятно — от бессонницы.
— Доктор, — а как у него было с давлением?
— Мы покончили с гипертонической болезнью у своих сотрудников. Совсем. А если вы имеете ввиду инсульт, так забудьте: нет у него сколько-нибудь существенных очагов. Ни кровоизлияния, ни ишемии. Сто процентов.
— А последней каплей, понятно, была это злосчастная операция, эта самая "Гоби". Он воспринял эту историю, — неприятную, даже где-то трагическую, но не более того, — как крах дела всей своей жизни! Как… Как какую-то прямо-таки вселенскую катастрофу! Да она, может, года через два семечками покажется…
— Трудно быть адекватным на фоне такого переутомления и таких переживаний, — плюс бессонница! — тут любой пустяк может переломать даже самую крепкую спину.
— Кстати, — многие описывали, что в подобных обстоятельствах возникает феномен "суженного сознания", когда первое попавшееся решение, даже самое неудачное, которое в других условиях было бы немедленно отброшено, воспринимается, как единственно-возможное. Карпов рассказывал про такой случай из своей практики.
— Толя? — Заулыбался вошедший Феклистов, садясь, и наливая себе и, опять-таки, ближайшим соседям. — Землячок мой? Как же — как же…
— Кто? — Вылупился на него Керст, вошедший поперхнулся и в ответ вылупился на Керста, а тот, как-то невпопад, продолжил, — а ведь это, братцы, веха! Что-то кончилось. И бог весть, что дальше-то будет…
— Мы были шибко заняты, и не заметили, что кончилась всего-навсего наша молодость. И не следует пыжится, и перед собой хотя бы не хрена надувать щеки, потому что уже не мы теперь тащим, везем и толкаем вперед этот неподъемный воз, а он волочет нас за собой, и бог весть, что дальше будет…
