Он сделал паузу чтобы плеснуть в два стакана по порции "королевского" виски, примерно на поперечный палец, кинув следом по ма-аленькому кубику льда. В этой небольшой, не имеющей постоянного состава компании равных вроде бы мужчин он все равно смотрелся старшим. Ви-ай-пи — и это при том, что и прочие были лицами и непростыми, и влиятельными.
— Люблю, когда вот так, — он указал на стакан, — когда лед только начал таять, и на язык, совсем рядом, попадает разведенное — и неразведенное, совсем теплое — и похолоднее, со всеми промежуточными оттенками… — Он отхлебнул из своего стакана. — Не знаю, не видел, был слишком всю жизнь занят, чтобы разъезжать по свету, а теперь уже и привычки нет, но говорят, что у тайфуна, в самой его середке, есть такой "глаз". Кругом от неба и до моря во всю высоту, куда хватает глаз, кипят стены из черных туч, а там — светит солнышко и ни ветерка. Так вот это все, — он обвел вокруг себя стаканом, — очень похоже. Тихая, укромная, уютная середка бури. Ее кухня, где как раз и стряпается вся окружающая свистопляска во всей красе.
— Не знаю. Не верится как-то. По-моему в этом месте легко раствориться и, — как это? — потерять себя, не знаю — на время или навсегда, превратиться не в животное даже, а в растение.
— Вы увидите, — Леонид кивал пышной шевелюрой, — вы по-своему неглупы, так что обязательно увидите, убедитесь.
— А объяснить сколько-нибудь внятно, вы, понятно, не в состоянии?
— Увы. Чем дальше, тем больше теряю эту способность. Все мы теряем. Говоришь, как привык, и привычными, с самого детства знакомыми словами, на родном языке, и при этом ловишь себя на том, что говоришь не то. Не совсем то, а как-то рядом.
— Да вы что, — сговорились тут все?
— Сговорились? Интересно… Может быть, еще скажете — с кем?
— Да. Это, конечно, обескураживающее замечание, потому что, не отступая от истины, мне пришлось бы упомянуть и себя. Но для меня русский — все-таки не родной язык.
— Извините, я все время забываю, что вы не наш. Это не комплимент, но для меня такая забывчивость не может быть также и совершенно случайной. Задумайтесь об этом.
— Гос-споди! — Майкл взялся за голову. — Русский! Предлагающий, — мне!! Заняться медитацией!!! Если бы кто-то рассказал мне подобное — да перед поездкой! Леонид, вы, право же, слишком серьезны.
— Дела наши таковы, герр Кляйнмихель, что прямо вынуждают нас быть слишком серьезными. Это где-нибудь в Москве можно расслабиться, или на Байкале, — но только не здесь! Эта, как вы совершенно справедливо изволили заметить, пастораль, — не просто заповедник. Заповедников много, в том числе очень хороших, в том числе — очень непростых, но Эталонная Ландшафтная Зона "Опушка" — все-таки одна. К сожалению, это делает ее единственным местом, подходящим для целого ряда целей. Посторонний человек очень легко может угодить в охранную зону какого-либо из таких производств, даже не заметив разницы с окружающей идиллией. Равным образом, ничего не заметив, можно попасть непосредственно в производственную зону, а это представляет собой опасность смертельную в самом прямом смысле этого слова. Соблюдение необходимого баланса здесь — одна из сложнейших задач, которые нам приходится решать. Как бы ни самая сложная. Здесь нужны люди особого психического склада, встречающегося не так уж часто. Им в высшей степени присущи крайняя точность и предельная аккуратность, доходящие до педантизма, но увы, — почти вовсе не присуще легкомыслие. И это, без всякого сомнения, — достаточно печальное обстоятельство.
— Может быть, хоть ты объяснишь, что такое эта самая Эталонная Зона? А то я кивал с умным видом, как будто соглашался, понятия не имея — с чем именно соглашаюсь.
— А чего ж ты не спросил у милейшего Леонида Кирилловича? Он ни в коем случае не отказался бы ответить на любые вопросы, а ты получил бы подро-обную информацию. Самую подробную. Исчерпывающую.
— Не сомневаюсь. Вот только спрашивать именно у него что-то не хочется. Он, безусловно, чрезвычайно корректен, но… Обидно, когда по-настоящему умный человек, — заметь, я не сомневаюсь в этом! — бывает таким чопорным, таким…
