— Ну… Некоторые основания у меня, согласись, — были. Почему именно этот способ любви?
— Так ведь сказано же, — деловито заговорила она на манер школьницы, отвечающей наизусть затверженный урок, — Сатана все делает в темноте, наоборот и сзади. Лучший способ, когда хочешь почувствовать себя по-настоящему… использованной. Как вещь. Понимаешь?
Он — понимал. Давешнее зрелище как раз и призвано было разжигать страсти и желания именно такого вот рода. Разумеется, — у тех, кто к тому расположен. Хотя, правду говоря, если уж совсем — правду, — то много ли их сыщется, — таких, кто не расположен совсем? Людей, которым подобные кровавые зрелища совершенно безразличны и не обладают ни малейшей притягательной силой? Неинтересны? Противны и не вызывают ничего, кроме совершенно искреннего отвращения? На самом деле иммунных очень мало. И нет такого метода, чтобы безошибочно их отыскать. Большинство — реагирует. Мужчины — по-своему, а вот нежные дамы, в значительном проценте — именно так. Как бабочки, летящие на костер, чтобы, может быть — и сгореть, но так, чтоб и не жалко было. Единственный настоящий соблазн, то, на чем Отец Лжи берет не отребье какое-нибудь, а людей стоящих, за душу которых не грех отвалить настоящую цену, — это предельная, не исключено, что — гибельная острота переживаний.
— А-а… Окунулся, значит, в здешние реалии? Самолично решил поучаствовать? Так сказать — непосредственно? Хорошо, что так обошлось, а то и к тебе кто-нибудь мог пристроиться…
— Слушай, — Островитянин не был склонен прислушиваться к его болтовне, — а что это за люди? Ну, — те? Которые с дубинками?
— Так называемые "арматурщики". Несерьезные люди, и фокусы у них дешевые. Не обращай внимания.
— А я, представь себе, как раз и предпочитаю те, что подешевле. С картами там, с кроликами… Так что ты уж объясни, будь любезен.
— Ну, — нехотя начал Михаил, — заменяют часть волокон соединительной ткани на бездефектные искусственные волокна. Связки, сухожилия, пленки, которые на мышцах и еще это… Ну, — в костях. После этого их ни колом, ни ножом не возьмешь, кость — не переломишь, брюхо — не вспорешь. Даже, говорят, ливер не отобьешь. Совсем другой диапазон энергий требуется.
— Бесполезно. Если по голове, то прочность черепа почти что и вовсе не спасает. Другой механизм.
— А уж с пулями-то, с пулями и вовсе почти бесполезно: если внутрь не проникнет, то все равно дух вышибет! Так я ж тебе и говорил, — вовсе пустые люди и занимаются пустяками… Молодежная мода, — вроде как на крашеные в зеленый цвет прически у панков. Или на татуировки, — тоже ведь возникает вдруг такое поветрие, ни с того, ни с сего, в самых разных странах, не сговариваясь, — понаколют себе всякой хрени, понаколют, — а потом, через какие-то пять-шесть лет не знают, что с этими картинками делать.
— Скорее, — похоже на криминальный обычай модифицировать свое мужское достоинство… вводя под кожу всякие посторонние предметы.
— И не говорите, уважаемый герр Кляйнмихель, — чистой воды, в сущности, варварство. Никакая цивилизация их не берет.
— Вот вы минувшим вечером, — вечером? — вдруг он перебил сам себя самым, что ни на есть, удивленным тоном, как будто не доверяя сам себе, — кажется, что прошла целая эра… Так вот, вы пошутили между прочим, что исповедуете некую ересь. Должен признаться, что нечто подобное не чуждо и мне. Я, видите ли, считаю, что архаичные формы общества не исчезают с развитием цивилизации. Новое, подменяя прежнее, никогда не вытесняет его полностью, а как бы… как бы погребает его под собой, и они существуют, укрытые под позднейшими напластованиями. Подростки лет по двенадцать-тринадцать повторяют поведение стаи австралопитеков с тем, чтобы через год-два повторить организацию охотничьей ватаги неандертальцев. Уголовники копируют отношения "мужских домов" позднекаменного века, в недрах самого развитого индустриального общества вольготно чувствуют себя семейные кланы и землячества, возникшие в бронзовую эпоху… Вот оттуда-то и всплывают всякие варианты ритуальной раскраски…
— Я ж и говорю, — отщепенцы, отсталые люди. Не стоят ни малейшего внимания, уроды.
— Так. Насколько я успел изучить вас за последние дни, — а это были дни весьма насыщенные, как бы ни самые насыщенные в моей жизни, — этот многозначительный тон, с которым вы повторяете одни и те же банальности, обозначает, что вы хотите рассказать что-то очень существенное. Настолько, что это прямо рвется с вашего языка, и вы едва-едва сдерживаетесь. Так стоит ли так насиловать собственную натуру? Чтобы вам было легче начать, могу сказать для затравки, что, очевидно, наряду с несерьезными людьми где-то в Многомерности есть люди серьезные или даже очень серьезные, не так ли?
— Я все-таки лучше потерплю. Считайте, что ваше провокационное предположение пропало совершенно впустую.
— Потерпите, — чтобы иметь больше шансов уцелеть? Это та тема, за одно только упоминание которой могут быть неприятности?
Русский поглядел на него с неподдельным изумлением.
