— Дурачок! — Старший ласково потрепал его по утыканной осколками щеке громадной лапой в защитной перчатке. — Это ж надо было только додуматься, — жиду — искать союзников среди сарацинов!!! Впрочем, — ты и тут все продумал. Ты не ожидал только, что у нас найдутся те, кто угадает эти твои думки. Эге! — сказали они себе, — в простой отряд, где одни только правоверные, он сроду не побежит. А в какой? А исключительно только в такой, где в инструкторах какой-нибудь сэр либо мистер, потому как во всех других случаях ему не светит точно. А значит, — он, - это ты, в смысле, — пойдешь непременно в ту шайку, где о наличии инструктора известно и нам. Остальное просто: берется шайка, — и далее со всеми вытекающими. А то, что сэр-мистер сложит свою голову в первой же… акции (ну не называть же такое — боем, на самом деле?), это, понятное дело, самая обыкновенная удача… Пошли, Иосик, а то и папа твой там весь извелся, бедный, и вообще мно-ого народу прямо-таки жаждут тебя видеть, заждались уже… А вы, парни, прощайте, если что не так, не скучайте тут…
— Добить бы, командир, а?
— Зачем? Мы что, — убийцы? — Валериан Кальвин назидательно поднял палец. — Надо учиться сдерживать порывы своего животного начала.
— Нет, — покачал головой Михаил, — что другое, — пожалуйста, а тут я — пас.
— Да что вы так. Опасности тут почти что никакой нет, можно сказать, — она вообще номинальная, зато адреналину-у! — Егерь Геша махнул рукой от безнадежности попыток словесного выражения. — Тут, понимаете, дело настолько глубокое, что организм не поддается никаким резонам и боится, невзирая ни на какие реальные обстоятельства. Почти что совсем исключительное дело, это ценить надо, никакой парашют, никакие горные лыжи и в подметки не годятся… Может, — попробуете все-таки?
— Да, может, и попробовал бы, вот только штаны мои отстирывать тут некому. Не-е, — я — человек предельно цивилизованный, и вы даже себе не представляете, насколько НЕ первобытный…
— А вы?
— Сто поколений моих тевтонских предков, — с пафосом начал Майкл, но не подыскал так вдруг достаточно напыщенных слов для продолжения и сбился с высокого штиля, — ну, в общем, вы понимаете…
— Простите — не вполне.
— Да я отдал бы за такую возможность всю свою коллекцию стеклянных шариков! Объясните только, что я должен делать.
— Правильно, шлем скрепите с кирасой… не так, дайте я защелкну… И теперь правила самые простые: когда кабан вылетит на вас, вы должны будете вонзить в него рогатину. Совсем хорошо, если сумеете ее во что-нибудь упереть: кабан, конечно, не медведь, и по старым правилам такое с ним не проходило, — низко, но эту рогатину, в отличие от всех прежних, можно воткнуть в любую кость и вообще во что угодно. Если не удалось упереть, — просто держитесь за свой конец изо всех сил, чтобы рогатина все время была между вами и хрюшкой, жаждущей более близкого общения. Не волнуйтесь, — надолго никакого вепря тут не хватит. И, наконец, самое серьезное: если не получилось уж совсем ничего, — лежите на спине и не давайте себя перевернуть. Продержаться надо секунд десять-пятнадцать, пока не подоспеют напарники. В таком случае вы будете считаться убитым и свинью вам придется трескать уже в качестве покойника, на языческой тризне, справляемой безутешными друзьями по вам… Очень, очень сильно проникнуто местным колоритом. А главное, — ни в коем случае не бегите, повернувшись к нему спиной.
Зверя не выгнали на него, как это предполагалось по плану, до этого просто не дошло: он направлялся к указанному ему "нумеру", поганому, жутковатому местечку в лабиринте гнутых тропинок среди дремучего кустарника, на подтопленной, чавкающей под ногами почве, рядом с громадным, невесть — как попавшим сюда валуном, когда это случилось. Обширная, почти открытая полянка, солнышко, мягкая привлекательная травка, — и неподвижная тень на другой ее стороне. Зверь был настолько неподвижен, что англичанин едва не проглядел его. И еще, — он почему-то не ожидал, что вепрь окажется таким черным. Как безлунная ночь, как тень в глубоком колодце. Увидав и узнав, — замер так же неподвижно, как зверь. Спину обдало ледяным ознобом, но он, чуть удивляясь самому себе, потянул из-под мышки рогатину с полуметровым, адской остроты лезвием вместо наконечника. Оглянулся вполглаза, — рядом никого не было, а дубок лет сорока с сухой вершинкой находился метрах в семи за его спиной и чуть сбоку. К нему-то он и начал осторожно пятиться, чтобы иметь за спиной некую опору, без которой чувствовал себя все равно, как голый, несмотря на все несокрушимые латы по передней поверхности тела.
