— Сколько-нибудь прямо использовать наше влияние вы запретили после случая с "Провизором", а плохих "ушкуйники" не берут вообще. Никуда. Словечко замолвил папа сотрудника, ответработник, но и без этого… Говорят — вполне грамотный терапевт…
— Ответработника, — задумчиво повторил видный поэт, — а на чем же его тогда прихватили?
— Ее, — деликатно поправил молодой человек. — На аморалке, на третьем курсе Второго Московского… Оч-чень темпераментная была особа: ее, понимаете, засняли одновременно с тремя, во время…
— Без подробностей. — Брезгливо проговорил хозяин кабинета, бывший по натуре аскетом. — Так вы говорите, — этому можно верить?
— Выводы очень грамотно обоснованы. "Крест" вообще работает не за страх, а за совесть. Но ведь все равно — мелочи…
— Не скажи, не скажи… Склероз — он ведь у мно-огих… — он безотчетно потер руки, — а эскулапа этого надобно этак осторо-ожно зацепить. Подумай. А насчет любящего сына надо бы озаботиться, чтобы до Бравого Полковника совершенно случайно дошли бы косвенные сведения о его деяниях. Пусть подергается, поперетряхивает свою хваленую службу, глядишь, — и ошибется в чем… Слушай, — а насчет почек они там ничего не выдумывают?
— Так-так-так… В-вот ведь мер-рзавец! Чего уду-умал! Сокрушу, ушатаю, на ноль помножу!
— Не так быстро, — угрюмо отреагировал Иртенев, — у меня не так много композиторов с такой специализацией. Все на счету. Так что Завалишина я вам не отдам…
— Но-но-но! Не слишком-то…
— А ничего не слишком! Вломим, накажем, а сожрать — не дам. Пусть на рабочем месте отбывает, если уж вам так неймется хватать и тащить. Был бы он шпионом… А так… Знаешь, — а ведь я не знаю, как поступил бы на его месте! А ты?
Гаряев издал странный звук и отвернулся.
— Ага, — догадался Иртенев, который мно-огому научился, тесно общаясь со своим глубокоуважаемым шефом, — не хочешь про папу? А как насчет мамы?
— Есть принципы, — железным тоном отчеканил полковник, — о которых мы четко условились. Есть должностные инструкции, нарушение которых равносильно измене! Поняли? Всего-навсего государственной измене!
— Плевать, — с мертвым спокойствием ответил Иртенев, — выдумывают себе правила, а потом говорят, что изме-ена! Га-асуда-арственная!
— Так что вы тогда можете предложить в данной ситуации? На них же гэ-бэшникам довели, и они теперь врачишку — трогают. Понимаете? Как рыбка — наживку. Было — так нарушение, преступление, а не было — так сокрытие существенных сведений, представляющих особый государственный интерес… Шефа моего бывшего, заклятого, в чем угодно можно обвинить, но только не в глупости, он утечку допустит, чтобы дошло до… заинтересованных лиц с сердечными заболеваниями. Сказать — каких?
— Уважаемый Дмитрий Геннадьевич! Вы прямо-таки славитесь как мастер создания совершенно безвыходных, — на слух, — ситуаций, равно как и специалист по блистательному выходу из них…
— Лично я предлагаю расширить лабораторный блок медсанчасти, новые помещения — наглухо отделить и отдать этому сукину коту в качестве… специального отдела, занятого медицинскими исследованиями. Натянем полный объем режима — на медсанчасть, благо, что она все равно на территории, и сегодня же официально доведем до начальства, что, мол, в связи с государственной необходимостью организовали специальную контору по… всяким, короче, таким штукам. Тогда во, — он показал общепринятый жест Пятидесятипроцентного Исполнения, — они нас достанут…
— Ну вот. Так-то лучше, чем людей без толку хватать… Теперь, насколько я понимаю, ту самую утечку допустим мы?
По меркам еще трехлетней давности "доска-фиксатор" была истинным чудом технологии, по нынешним… А — неизвестно. Может — да, а может — нет, устаревшее изделие, древность седая, вот-вот перестанут использовать, спишут процесс ко всем чертям, и его, Витю Мохова, — с ним вместе. В одну канализацию спустят, да потом забудут через месяцок.
С виду, впрочем, ничего особенного: что-то вроде неглубокого лотка с отлогими краями, внутренняя поверхность — полирована зеркально и отливает радугой. Слой этот — бездефектный метаморфизированный нитрид бора, более твердый и стойкий, чем алмаз. Гладкость этого слоя по всем обычным меркам превосходила всякое вероятие, и все-таки смысл этого зеркала составляли именно миллиарды регулярных, совершенно одинаковых углублений. В них, повинуясь энергетическому импульсу, фиксировались "сборщики", до этого момента — взвешенные в слое синтетической воды. Все, оставшееся после импульса во взвеси, считалось заведомо-непригодным для дальнейшего использования и безжалостно утилизировалось. Еще импульс — и "сборщики", всплыв, оказывались готовы к дальнейшему использованию. Проверенные, надежные. Безупречные. Только после появления "досок-фиксаторов" молекулярная сборка стала тем, чем являлась в настоящий момент: способом получения безукоризненных изделий. Не имеющих вообще никаких дефектов. Настолько, что после долгих сомнений решено было устранить службы, контролирующие качество серийных изделий.
