– Ничего не могу поделать, – тем же тусклым голосом продолжил Еретик, – слишком интеллигентный я человек. К сожалению. Не умею радостно плясать на могилах учителей. Даже если они только воображали себя учителями. Не умом боимся, не умом осторожничаем – задницей поротой, характером своим навсегда изувеченным. Вовик, – ведь мне же уже тридцать четыре, и тридцать из них – они меня строили, подгоняли, подстругивали и уродовали! Так что теперь я даже в мыслях своих не могу нахамить кому-нибудь вроде нашего Корифея. Как так! Пожилому человеку! Заслуженному! Сука старая!
– Кондратьич! Но ведь все это – в прошлом осталось. Теперь ты – на коне, все у тебя получилось. Такое дело провернул, – радоваться надо!
– Чему – радоваться? Тому, что по милости ветхих негодяев опоздал на пять лет? Я, понимаешь ли, еще в двадцать восемь на Марс хотел, и слетал бы, а теперь уже – поздно, не хочу, понимаешь? Глупым каким-то кажется.
– Да-а, – слабоваты вы по сравнению со стариками. Те хоть радоваться умели тому, что сделали.
– Может быть. Пошли к связникам, – скоро оборот закончится, узнаем что и как…
– Митенька, внучек…
– Что, бабуль?
– Ты ведь, кажись, институт заканчиваешь?
– Ну, – жизнерадостно хохотнул внучок, – а ты по распределению решила похлопотать? Трудоустроить, значит?
– Ой, – умилилась Вера Михайловна, – да в кого ж ты такой умный да догадливый удалси? Ума не приложу. Хочу-у тебя к делу пристроить, как не хотеть. На кого ж опереться-то, на старости лет, как не на родную кровь? Она ведь, внучок, не водица…
– Бабк, – решительно сказал внучок, – в селе в твоем я жить не собираюсь, и не уговаривай. Приехать когда-никогда, помочь – другое дело, а жить…
– Да кто тебе про село тое говорит, – сморщилась бабушка, – с чего взял-то? И в уме не держу такой глупости…
Внучек, продолжая машинально вытирать руки полотенцем, не перестал улыбаться, но улыбка эта приобрела несколько принужденный характер.
– Ну так и в чем дело?
– А в том, внучек, – решительно проговорила баба Вера, – чтоб брал ты, в райкоме в комсомольском, комсомольскую путевку – и айда на БАМ! Нечего тебе в городу асвальты утюжить!
– Бабуль, – ласково спросил почтительный внук, – ты, часом, не охренела на старости лет? Ты чего удумала-то? Это ты меня – в комсомольцы-добровольцы пхаешь? Гляди при курях такого не скажи, а то передохнут со смеху, болезные, то-то жалость будет!
– А ты, – точно скопировала его ласковый тон бабушка, – не торопись, выслушай. Уваж меня, старую, недолго мне осталось, – и вдруг закаменела гладким, возраста лишенным лицом, скрежетнула, – и не перебивай! Ишь, взял моду! Скока раз в последние годы спорил, по-своему норовил, – чего получалось, а? Забыл?
Резон в ее словах, определенно, был. Быстро прокрутив в тренированной памяти всякого рода эпизоды последних лет, он, как человек, честный, по крайней мере, с самим собой, вынужден был признать: бабка не лезла с советами, если не разобралась в сути дела досконально. А если высказывалась, то практически неизменно оказывалась права, какими бы дикими на первый взгляд ни казались ее совершенно первобытные резоны. Она более чем оправдала его смутные расчеты на ее способность делать дело. Гораздо более.
– Ну?
– А – не запряг! – Сварливо проскрипела она и продолжила уже вовсе другим тоном. – Места там, Митенька, пустыннаи, начальства большого не водится, потому оно, начальство, все в городе норовит, – из города, а то из самой Москвы рукой водит, вот и хочу я, штоб ты там, на месте, сам стал тем начальством.
– Хэ! Легко сказать…
– Сказала же – не перебивай… А мы тебя, отсюда, – подопрем. По мере силы-возможности. Друзей бери отсюда, хорошие ребяты, работящие. Вон Вовка, да Вовка-другой, да Андрюха, да Коська… Лучше меня сообразишь, – кого, тока Стаса своего не бери, – гонору у его много. Так, компанией, и езжайте. Все вид делают, – а вы дело делайте, не умничайте, ради Спаса! Все на словах, – а вы взаправду, понял?
– Ой, да было б это так просто…
– А про просто, внучек, и не говорит нихто… Чуть что не так, нехватка какая, дорогу кто перешел, или еще што, – ты трубку-то возьми, да и позвони мне, старой. А помирать буду, так Юрке передам, он тя не оставит. Понял?
– Прямой провод? – Хмыкнул внук. – Навроде как в Кремль?
– Лучше. – Она явно не приняла шутки. – Потому как по-родственному и без волокиты. У других нету – а у тебя есть. Другим препоны чинят, – а у тебя из-под ноженек мы камешки-то – того, уберем. Другим – не в срок, а тебе – вовремя. У других балуют, а у тебя – тишь да гладь.
– А смысл?
– Да ведь другие-то так, для виду кричат, а мне-то ведь он, БАМ энтот, взаправду нужен. Ты вникни: ведь самую малость вложим, а ведь огрести можем ВСЕ. Вся дорога, и что к дороге полагается, и рудники всякие, а первое дело – выход на Амур, а там – на окиян, – и везде, к каждому делу свой человечек приставлен, из своих. Это не то, што на грош червонцев наменять, а, прям…
– Нет, ты, все-таки, свихнулась. Там та-акие объемы! Миллиарды рублей! Размах!
