Бессменные Ленчик с Павло колдовали над мангалом ниже по склону, с наветренной стороны, чтобы гости, нагулявшие аппетит на аллеях ночного парка, чуяли запах жарящейся на углях отборной баранины, вымоченной по всем правилам, со всеми ухищрениями древнего шашлычного искусства. А заодно – не отсвечивали тут, на глазах дорогих гостей.
На свете все требует надлежащего ритуала, и если вокруг ночного костра сидеть не на бревнышках, кое-как, – только за-ради дам, – прикрытых брезентом, а, к примеру, на складных стульях, то оно и выйдет со-овсем не то. И если бы аллеи парка, выгороженного из настоящей рощи так, что сразу и не увидишь следов человеческого вмешательства, – осветить фонарями, то и прогулка роскошной теплой ночью под летними звездами тоже получилась бы не та. Хорошо, – но не то ожидаемое впечатление, ради которого и существуют традиции.
И холм под звездным небом выглядел первозданным, круто падая к Старому Пруду, он густо порос по основанию темным, диким вроде бы кустарником, смородиной, терновником и дикой малиной, переплетенной колючими плетями ежевики. Старый Пруд, – это не тот из Пятерки, на дне которого по его распоряжению располагались светильники, так что ночью подсвеченные снизу кувшинки, рогоз, стебли лилий и кое-какая специально заведенная растительность как будто бы висели в смутно-зеленом свете и выглядели чистой воды колдовством, – он имел вовсе другое предназначение. Его, как этот холм и парк, оставили по видимости таким же. Осторожно очистили, чтобы не испакостился вконец, осторожно починили запруду, сменили воду – и оставили. Если хорошую старую вещь переделать, то это будет просто-напросто другая вещь. Варварство. А тут – над головой извечная полоса Млечного Пути в бездонном небе, да редкие искры над прозрачным пламенем костра, по одну сторону – степь, освещенная ущербной Луной, по другую – таинственный мрак, из которого тянет близкой водой. Пруд – в тени от холма, и только у дальнего берега видно, как серебрится по воде легкая рябь. Далеко, аж до самой степи достают, падают размытые красноватые блики от их костра, видимого на вершине холма от самого горизонта. Дамы притихли, чуточку озябли и накинули на плечи кое-какую одежонку, – без этого тоже было бы не совсем то. Тут уж – только водка. Хоть понемногу, хоть не часто, – но именно она, родимая. В тишине того сорта, который в городах просто не водится, они услыхали, как со стороны степи вверх по склону поднимается один человек. Он и пришел. Невысокий, темноволосый, в черном свитере. Он молча встал в трех шагах от их круга, и хозяин так же безмолвно подвинулся, освобождая ему место. Гость – сел, и на какое-то мгновение поза его стала в точности такой же, как у Врубелевского "Демона", а в неподвижных, чуть выпуклых глазах его было то же самое нечеловеческое, недоступное обычным людям отчаяние. Тоска бесконечной ледяной пустоты, перед лицом которой равно ничтожны и пылинка, и галактика. Хотя, может быть, им это только показалось в тревожном, трепещущем свете костра. Хозяин протянул ему стакан, на треть наполненный прозрачной жидкостью, но тот, по-прежнему не говоря ни слова, медленно покачал головой, и выглядело это как-то окончательно. Так, вперясь неподвижным взором в пламя костра, и – мимо пламени, сквозь пламя – в ночную пустоту и в ту пустоту, что за ночью, сквозь ночь, сквозь мир, дальше, он просидел около часа. Потом – поднялся и ушел. Как пришел, – без единого слова, а собравшиеся только тогда заметили, что и сами – не проронили ни единого слова за все это время, как будто его, этого времени, и не было вовсе. Как будто гость забрал его с собой.
– Это – он был?
Красный Барон промолчал, но ответа тут и не требовалось, потому что собравшаяся здесь образованьщина слишком хорошо знала этого человека в лицо, чтобы оставались хоть какие-т сомнения.
– Чего это он, – осведомился Голобцов, – снова сорвался?
– Не-е, – чуть помолчав, протянул Красный Барон, – хуже. Не может сорваться. А это, оказывается, тоже вредно для здоровья. И даже опасно для жизни.
– Не понимаю. Загадки какие-то.
– Да никаких загадок тут нет. Не одни вы им увлекаетесь, – у него еще высокопоставленные поклонники есть. Такие "высоко", что картуз свалится. Порадели, понимаешь, д-доброх-хоты, – он даже примолк, словно проглотив рвущуюся с губ богохульную брань, и со страшной ненавистью добавил, – для его же, понятно, блага! Такую фигню ему ввели, понимаешь, чтоб за секунду любой дурман истреблять, хоть сколько, хоть кило его… То ли по себе судили, то ли знали, что делают, и просто воспользовались благовидным предлогом, но только осчастливили его, – сами видели – до чего… Все одно, как убили человека.
– Ну, знаете, наркотики – оно тоже…
– Да кто б спорил! Только и решать за человека, – за такого человека, – это, знаете, тоже… Он, все-таки не нам, грешным, чета. И не тем решальщикам.
