Скоро колесный агрегат по кличке "Магирус" вильнул с дороги вправо, между отрогами холмов и понесся по бездорожью, среди которого только кое-где, вовсе непостоянно можно было разглядеть едва заметную колею. Грузовик, не снижая хода и без изменения негромкого, чуть гнусавого звука того самого двигателя, несся по камням и рытвинам, так, что то правые, то левые колеса, поочередно оказывались выше, выхлестывал фонтаны глинистой жижи из глубоких луж, плавно покачиваясь и казалось, что он извивается на ходу, будто резиновый. Водитель, каков бы он ни был, не мог не ценить машину, – и, тем более, такую машину, – а это значило, что такой режим для него привычен и считается вполне допустимым. Майкл в ужасе закрывал глаза, когда дьявольский механизм спрыгивал с довольно высоких обрывов или пересекал ручьи, почти вовсе расплескивая их мутную воду, но, похоже, прочность его была рассчитана еще и не на такое. На столкновение с рифом на тридцатипятиузловом ходу? На десантирование без парашюта? На прямое попадание из Большой Деборы? Водитель, дотоле, видимо, вынужденный довольствоваться гораздо менее выносливыми конструкциями, сейчас, похоже, был просто в экстазе, и явственно проявлял готовность и еще увеличить скорость безумного ралли по бездорожью. Вдруг подумалось, что именно так должен бы выглядеть фронтовой танкист с сизыми пятнами от заживших ожогов на физиономии, которому, – скажем, после госпиталя, – дали не то, что новый танк, а танк следующего поколения. Которому – наплевать на те пушки, которые были страшны еще вчера, который – походя сносит и выворачивает любые надолбы и вареные из рельсов "ежи" таранным ударом несокрушимого корпуса, прыгает с крутых откосов и птицей перелетает траншеи, врываясь на позиции, как волк – в отару и режет, режет, режет, пока кровавый угар не застелет глаза.
– Потщему это…, - чтобы задать этот насущный вопрос, Островитянин старательно выбрал промежуток времени, не обрекающий на немедленную потерю языка, – не по дороге?
– А – крюк лишний в три сотни до моста… А так – через полчаса аккурат к нему выскочим.
Похоже, – он твердо знал, что говорит, потому что они именно вывернулись после очередного поворота на узкую колею, усыпанную каменной крошкой, и она – вливалась в шоссе, как тот самый ручеек с мутной, глинистой водой вливается, к примеру, в Енисей. Но уже оттуда был превосходно виден тот самый мост. В терракотовой конструкции, переброшенной через полукилометровую полосу серой воды, было что-то, заставлявшее вспомнить архитектуру готического собора времен вдохновенного расцвета, – или, скорее, скелет радиллярии. Опоры походили на окаменевшие струи, бьющие из реки и сросшиеся сверху, там, где настоящие струи начали бы расходиться веером сверкающих дуг, опадая, – в арки семидесятиметровой высоты, способные пропустить любое судно. Огромная, несомненно – чудовищно прочная, безусловно – невероятно тяжелая, конструкция казалась невесомой. Водитель, привыкший к тому, что показалось Майклу одним из чудес света, – не отреагировал, а вот у пассажира захватило дыхание. Поначалу глаз попросту отказался воспринимать самое поразительное в облике этого и без того поразительного сооружения: оно как будто плыло в прозрачном облаке, зеленом – от молодой листвы раннего, сладкого лета, розово-лиловом – от цветов. Когда грузовик взлетел на мост, пассажир чуть не вывихнул шею, пытаясь за краткое время путешествия над рекой разобрать и запомнить побольше подробностей. Цвели опоры. Ползучая зелень, добравшись до параболических сводов арок, цепко оплетала их, упруго поднималась над перилами, поднимая заодно целые облака розовато-белых цветов, и свешивалась вниз, над гладью серой, угрюмой в своей спокойной, уверенной силе, Реки. Разумеется, – она текла в этих местах бесшумно, но путешественнику, одурманенному запахом, одновременно сладким и будоражащим, казалось, что он слышит ровный, негромкий гул от движения громадной массы воды. Но даже массивные, солидные, грубоватые фонари, долженствовавшие обозначить те пролеты моста, которые были предназначены для навигации, в темноту, туман и непогоду, тут выглядывали в окружении цветов и зеленых листьев.
– Это, – он показал пальцем, поскольку теперь, после бездорожья, движение по хорошей дороге казалось прямо-таки полетом на воздушном шаре, – есть хорошо. Очень красиво, да…
– А чем плохо, – легкомысленно согласился шофер, – говорят, откуда-то специальные кусты привезли, чтоб, значит, от сырости росли и цвели красиво. Навроде лиан. Вывели, или откуда-то из Африки добыли. В порядке братского обмена, значит…
Эта местность в полной мере обладала этой способностью, – скрывать. Проделав по ней всего около ста миль, он убедился в одном: сказать заранее, что ты увидишь за очередным поворотом из здешних, – нельзя. Это было невозможно даже на шоссе, и сугубо, – после того, как оно было покинуто.
