Дверь приоткрылась, и внутрь просунулась голова худощавого юнца, бывшего при грозном Мугамбе чем-то вроде порученца по мелочам. Он что-то сказал хозяину на Хасимба, и тот поднял на русского нестерпимо тяжелый, едва в подъем, взгляд:
– Там опять явился этот… Мганга ихний. Тебя ищет.
При сложившихся обстоятельствах миротворец почел за благо не заметить хамского "тебя" за которое в другой раз непременно расправился бы с черным генералом по-свойски, чтобы даже и мысли не возникало о возможности подобного тона. Сказал только:
– А, очень кстати… Не придется искать. Сейчас выйду…
Поднявшись, он напялил свое кепи, машинальным жестом кадрового военного оправил мундир и ровными шагами вышел под безжалостное, почти нестерпимое полуденное солнце. Генерал, двинувшийся, было, следом, остановился в дверях, худой старик, бывший сейчас, скорее, серым, чем черным, о чем-то умолял неподвижного, как идол, офицера, молча глядевшего мимо мганги – и сквозь него. И тот снова, как это бывало уже и прежде, стал теребить бесчувственного, как будто бы и не видящего его офицера, хватать его за руки и молить о чем-то, чего Мугамба не мог расслышать из-за величины расстояния. А потом, – вдруг выхватил откуда-то из недр шаманского тряпья довольно большой нож и замахнулся на неумолимого чужака. Русский коротко, без замаха ударил его в переносицу, даже не делая попыток уклониться, так, как будто бы заранее знал, когда и каким именно образом будет нанесен удар. Мганга ничком рухнул в пыль, а офицер достал из кобуры табельную "скобу" и, чуть прищурясь, выстрелил ему в затылок. Тощее тело в пыли коротко дернулось и замерло.
– Неплохая благодарность, – проговорил Мугамба с кривой, мертвой улыбкой на толстых, как сардельки, темно-коричневых губах, – за верную службу, а?
– Нормальная благодарность, – ответил русский застегивая кобуру, – большая, чем вы думаете. Вообще единственно возможная. После тех сигарет, о Черный Павлин, он больше не был человеком. Он был бродячим мертвецом. Нет, – куда меньше, чем мертвецом, – особенно после того, что сделал. Понимаешь? Мертвый, когда нет души, – это вроде как ровное место. А тут не ровное место, тут – яма… Так что, заровняв яму, я все-таки отблагодарил его, нечего грешить.
– Чего это ты им подсунул?
– "Короткое замыкание". Последняя разработка Постного. Особенно он гордился тем, что – не вызывает остановки дыхания. Мол-де это считалось для "больших" препаратов Райской Группы принципиально невозможным… Но он – сделал, хотя побочным эффектом искомой комбинации свойств явилось возбуждение на фоне ПОЛНОЙ удовлетворенности. Нирваны. Подумав, он решил, что это даже и неплохо. Звериное чутье. Колдуну я, понятно, подсунул банального "сынка", переделанного разве что только самую чуточку…
– Да-а, пользительная штуковина. Навроде водородной бомбы… Слушай, – а оно не того? Не слишком круто?
– На Земле слишком много людей. А если еще и считать человеком каждое… Короче, – у нас, у "центровых", не нашли варианта будущего, при котором нам понадобились бы черно… рабочие… – Он хихикнул. – А хороший коломбурчик вышел, а?
Ночь после целого дня ожесточенных боев девятого июня выдалась на редкость ясной. Луна, яркая луна южноливанской пустыни, хоть и была на ущербе, но успела утратить не более трети, так что светила еще вполне прилично. По мнению иных – лучше, чем надо бы. Лейтенант Шимон Кнох первым заметил, что луна померкла, как будто затянутая легким облачком, странно колеблющейся пеленой, а спустя самое короткое время невидимой стала и сама линия горизонта. Смутная пелена надвигалась на позиции бригады стремительно, как будто гонимая бурей. В свете зажженной, – вопреки строжайшему запрету и обыкновенному здравому смыслу! – танковой фары засветились, замельтешили заполошно первые белые хлопья.
– Снег! – Вскрикнул голосом, сорвавшимся от изумления на фальцет, Яша Гольдберг, только три года тому назад прибывший на родину предков из многоснежной России. – Пурга!
– Какой снег? Ты что, – с ума… – Успел ответить Кнох, а потом непостижимая пурга с оглушительным шелестящим гулом накрыла и их, и всю бригаду целиком.
