Широкая панорама, – если находилось место, откуда бы она могла открыться глазу, – была хороша, но совершенно недостаточна. Другое дело вот так, когда через каждый десяток метров открывается новый ландшафт размером в фут, ярд – или десяток ярдов. В любом совершенно месте можно было замереть неподвижно, и бесконечно вглядываться в какую-нибудь мелочь, не испытывая ни малейшего пресыщения, равно как и желания куда-либо сходить с этого места. Когда, напялив маску, пробираешься на полутораметровой глубине, а по левую руку от тебя – темные, грозные, студеные воды стрежня, глубиной аж метра в четыре, и в них – таки жутковато глядеть, при всем своем понимании, при всей своей памяти о километровых глубинах океанских впадин. Его предупредили, что эту воду можно пить, но он не решался все-таки, из осторожности и намертво, с самого раннего детства впитанного, в плоть и кровь вошедшего предубеждения.
– Любовь, – отвечал он, назидательно подняв палец, – романтична, а гоноррея – нет.
Но, поскольку приходилось плескаться в этих речках, постольку речная вода ему в рот все-таки попадала совершенно неизбежно. И тогда она казалась вроде как чуть-чуть сладкой и тепленькой, вкусом своим напоминая что-то бесконечно знакомое, но никак не дающееся памяти. Нерест шел к концу, но, случалось, кое-где теплые плесы даже самых мелких рек прямо-таки кипели от рыбьих тел, и они не стеснялись – черпали рыбацкими подсаками, хотя и не больше, чем надо было на то, чтобы пообедать. Мир, впервые со времен бессловесного детства вставший перед ним во всей своей тонкости, поэтому вдруг стал неисчерпаемым в каждой своей малости, новым, удивительным и очаровательным, как очень юная, невинная, еще чуть-чуть неуклюжая от молодости девушка. Не хотелось глядеть вдаль, потому что пристальный взгляд на любой, даже самый крохотный клочок здешнего бытия, открывал бесконечное количество подробностей, которые невозможно было бы вот так просто выдумать.
Распускались липы, осторожно пробуя свой запах, как перед важным концертом пробует голос певец, а минувший день, проведенный ими на "луговой" стороне речки, бывшей чуть пошире и побольше, принес переживание, которого он и вообще не испытывал доселе.
В большой силе, – именно так сказал ему Михаил, – уродилась в этот год луговая клубника. И вообще именно на этот год в июне, без всякой очереди, одновременно спешили жить и рыбы в тепленькой воде, и липы на длинных, пологих, почти сглаженных холмах, и ягоды на лугах. Так бывает, когда солнце сменяет теплые дожди, а те – берут свое следом, ночами, днем, или вечером, но, почему-то, никогда, ни единого разу за весь этот июнь – утром.
Ягоды было полным-полно, но особенно густыми были ягодники там, где луговая трава была тонкой и редкой, с сухим белым мохом у корней. Впрочем, ягодник можно было отыскать просто-напросто по оглушительному, пьянящему, ни с чем не сравнимому запаху. Набрать, – так ему объяснили, – непременно надо, чтоб была хотя бы видимость дела. По-хорошему, для полноты ритуала, надо бы, чтобы в тот же день из собранной за день добычи было сварено пронзительно благоухающее варенье, – но это уж как получится, при сложившихся обстоятельствах. Но главное, – это отправить часть собранного непосредственно в рот, без промежуточных инстанций. Утверждали, что даже из собственной корзинки, – уже не то, волшебства не будет, а уж про мытую тут и вовсе говорить нечего. Выбирать же для этой цели следовало во-первых – переспелую, во-вторых – подпорченную, в-третьих – наиболее аппетитную, а в четвертых – ту, которая глянется.
– Ну, и если уж очень повезет… Хотя это вряд ли, это чаще, – правда, Саш?
– Гораздо чаще, – серьезно кивнул головой Саша, – прямо-таки сравнивать нельзя!
– Гораздо чаще встречается на малине, но если повезет, то на очередной ягоде можно слопать лесного клопа, отличающегося своеобразным вкусом и острым, пикантным ароматом. Тоже входит в технологию, хотя, на взгляд людей скучных и бескрылых, уже является излишеством на манер рококо.
Луг Усныти был весьма обширен и очень зелен, кочуя, передвигаясь по преимуществу на корточках или на четвереньках, они и сами не заметили, как оказались далеко от обычного для здешних мест немудрящего леска, бывшего, скорее, разномастным отрогом Петровской Дубравы. Из-за нее-то и подкралась свирепая с виду, бурная летняя гроза. Тут, как баобабы в африканской саванне, только кое-где стояли солидные, мощные деревья. Темно-серые, в сизых разводах, тучи выбрались из-за вершин деревьев неожиданно и стремительно, в грозном молчании, как плотные массы непобедимой монгольской конницы, и уже потом на сборщиков налетел мощный, слитный порыв теплого ветра.
