Рекордным номером их костра была Шашлычница, суетливо перебирая множеством ног, она безошибочно, не пропуская никого, обходила всех собравшихся у костра, продолжая при этом жарить шашлыки: Островитянин – взял, а Михаил, символически плюнув на землю, в сердцах отвернулся. Очевидно, что этот немудрящий экспонат находился в чем-то вроде коллективного пользования, не принадлежа никому конкретно, принадлежал некоторым образом всей кодле. Не выдержав, глянул еще раз. Все правильно. Будучи всего-навсего функциональной, она напоминала помесь корыта – с каким-то особо уродливым экземпляром тонконогого глубоководного краба, и выглядела вполне кошмарно. Раздав все шампуры, она подковыляла к кострищу и со звяканьем зачерпнула новую порцию углей из самой середки, кто-то нагрузил ее новой порцией шашлыка, и создание замерло в сторонке, тихонько жужжа моторчиками, призванными вращать шампуры, и распространяя сложную комбинацию запахов жареного мяса и горелого жира – с легким угаром… Интересно, откуда это они взяли можжевельник? Неужто с собой приволокли? Время от времени, в соответствии с обычаями, насчитывавшими по меньшей мере полторы-две тысячи лет, от костров отделялись парочки: скрадом и укрываясь рельефом местности, либо же, наоборот, с визгом и топотом они удалялись в сторону темнеющих поодаль зарослей. Иностранный специалист был очевидно занят беседой с той самой особой, которая их отыскала, а когда Михаил очередной раз глянул в их сторону, там уже никого не было, и только тихий шорох и удаляющееся полязгивание выдавало направление, в котором они удалились. Михаил решительно встал и, уже не скрываясь, уже на правах принятого и пропахшего, отправился в сторону от костров: то, что на во-он той верхушке было темно, тихо, и не горело ровно никаких огней не могло быть случайностью.
Шесть молчаливых фигур, в разных местах и вроде бы не имеющих отношения друг к другу. Четверо, – вроде бы просто так, а двое, – близь приземистого устройства, на верхушке которого безостановочно и с пугающей бесшумностью крутится антенна, – трапециевидная в сечении, чуть наклонная и с совершенно плоскими гранями. Лица четырех – превращены в пугающие маски благодаря устройствам, скрывающим их глаза, головы двух последних – вовсе упрятаны в глухие шлемы. При появлении Михаила только один едва заметно шевельнулся и ни один ничего не сказал.
– Бог в помощь, – он взял инициативу на себя, – перестраховка или и впрямь собираетесь кого-нибудь сбить? И не боитесь попасть в кого-нибудь не того?
– Мы – люди подневольные. Приказано ждать у моря погоды, – мы ждем, прикажут сбить – собьем.
– А что, – были прецеденты?
– Слушай, – ты откуда такой темный взялся? Швейцария, – хрен с ней, за бугром она и нас не касается, а Даугавпилс, – неужто ничего не слышал? И про Архипо-Иосиповку? И про Темрюк? Твое счастье, а то не вот бы еще и заснул…
– А Швейцария – что? Там-то откуда?
– Частный женский пансионат в горах. Сначала, как на грех, рухнула единственная приличная дорога, а потом прилетели эти ребята… Говорят, – никого не пропустили, кроме самых старых училок. А потом, – нашлось несколько любителей, – начали играть в доктора. В основном, – сам понимаешь, – в гинеколога, уролога и проктолога…
– Дожили, – сказал один из четверки носителей масок, – скоро по грибы без системы ПВО нельзя будет съездить.
– А чего? – Лениво проговорил третий. – В зе-емлю зароемся, – лепота…
– П-погас-си с-сигарету, – злобно прошипел его сосед, – глаза же режет…
– Прости, – проговорил гость, затаптывая злополучную "Дружбу", – не подумал. Ладно, не буду мешать. Прощайте пока.
– Будь здоров. – Буркнул противник курения. – Осторожнее тут…
Так всегда, – думал он, неуклюжей рысцой с оступью спускаясь с холма. – Если одни желают развлекаться непременно бездумно, то другие должны думать еще и за них.
Грохнуло, и в небе с громовым шипением развернулись радужные зонты, шатры, водопады, многоуровневые каскады многоцветного пламени. Шипя по-гадючьи, ракеты раскаленными шильями взбирались в небо, а следом небо вспыхивало разноцветным летучим огнем, и засевало землю чудовищными тенями. Какой-то особый сорт фейерверка не гас необычайно долго, огородив Лысую Гору с окрестностями косыми кулисами, четырьмя стенами из негаснущих огней, горящих оранжевым, почему-то очень тревожащим душу светом. "Люстры" опускались к земле необыкновенно медленно, едва заметно, а между ними, под ними, на их фоне плавно распускались огненные цветы. Фейерверк как будто бы и разгонял темноту, – но на самом деле все творящееся внизу стало почти вовсе неразличимым, искаженным, неразборчивым и иллюзорным, совокупностью цветных теней и огненных контуров.
