– Да то же самое отсутствие мотивации. Девяти людям из десяти ведь и нужно-то на самом деле чуть-чуть. Чтоб такая же в принципе жизнь, – но без ее недостатков и с легкими поправками. Например, чтобы те же блага, – да еще не приходилось бы зарабатывать. Человечество вообще страшно инертно, герр Кляйнмихель, и в прежние времена с неизменным успехом справлялось со всякого рода смутьянами. Вот только мешает один тут моментик принципиальной новизны: теперь с ними будет не так-то легко справиться. Скорее всего просто никак. И во всяком случае будет ку-уда легче попросту махнуть рукой. Особенно для того самого подавляющего большинства. Но одно можно сказать точно, – всем прежним способам размежевания людей приходит конец. Все: национальные, религиозные, семейные и классовые способы деления на своих и чужих стремительно теряют смысл. И с ними все прежние страхи становятся мнимыми, пустой оболочкой без содержания, лозунгами, потерявшими смысл. Какая советская угроза? Какой международный империализм? Вдумайтесь хотя бы, о каком таком коммунистическом вызове или, наоборот, торжестве коммунизма может идти речь? И – какие общие интересы могут связывать русских, ну, еще не теперь, а через несколько лет? Все это я мог бы рассказать вам и прежде, еще в "Кольраби", но, согласитесь, в то время вы были еще слишком убого информированы.
– Я постарел на пятьдесят лет. До возраста, которого никогда не достиг бы в иных условиях.
– Бросьте! Отставные шпионы живут долго.
– Значит так: ваш почин торжественно отметить Праздник Урожая одобрен наверху. На самом, значит, высшем уровне. Сам – услыхал, вспомнил свою целинную эпопею и даже расчувствовался, а потом загорелся этой идеей. "Да, – говорит, – давно пора возродить добрую, незаслуженно забытую традицию. Как мы радовались в те далекие пятидесятые первому целинному урожаю! Какое это было, я не побоюсь этого слова, всенародное ликование". Короче, – зеленый свет тебе даден, а я свои прежние возражения официально снимаю. Телевизионщики аж из самого "Времени" – и все такие прочие штуки… Так что, если чего понадобится, – обращайся, поможем. И ты это… В грязь лицом-то не ударишь? Показывать-то есть чего?
– Дени-ис Гаврилыч! Вы же знаете наши цифры!
– Цифры, – хихикнуло в трубке Прямого, – можно любые написать. Уж это мы научились.
– Да не! Кажется и так все в порядке. Да вы хоть в магазине гляньте, уж на что…
– Так-то оно так, только вот на рынке все равно выбор, мягко говоря, побогаче. Ладно, давай там…
– Слушай, это у нас какая по счету заявка? Это сколько ж всего народищу-то соберется? Че ты делать-то собираешься со всею этой толпой? А скотину? А техники куда такую хренову пропасть?
– Да. Все подчистую засрут.
– Это ладно, из области обещали пятьдесят передвижных туалетов прислать.
– И своих надо сделать. Как минимум два раза по стольку. Чивилихину скажи.
– Но это мало. Регулировщиков – из области.
– Надо, но не потянут. Я в штаб округа обратился, чтоб военных регулировщиков прислали, при всем параде, обещали войти в положение.
– Поливалки…
– Договорился на десять штук, а ты, братец кролик, – чтоб проконтролировал.
– Ох… Вот представил себе картину, – все говно смывается и навозная жижа под напором летит в ряды празднично одетых граждан.
– Нет там такого напора.
– Знаю. Но воображению не прикажешь.
– Воображение, друг Коля, советским писателям нужно, они люди творческие. А от нас народ ждет, чтоб под ногами навозная жижа не хлябала…
– Ливневку расширим.
– Ого! А успеешь?
– А хрена ль нам? И ливневку, и мостовые пошире, и гостиный двор. – Бесшабашно сказал предрайисполкома, товарищ Попов. – Чивилихину скажу. И это…
– Чего?
– Придется сказать о нашей затее уважаемым людям.
– Это кому еще?
– Оресту Николаевичу надо? – Николай Иванович загнул палец. – Надо, никуда не денемся, это его территория.
– Дожили, твою мать! С ж-жучилами реверансы разводить начали! По-хорошему то не политесничать с ним, а к ногтю б взять, штоб только шшелкнуло, – чик! – и готово…
– Чего жалеть о несбыточном, сами ж знаете… Соседу с запада, профессору – надо? Он хоть и тихий, а должен быть в курсе, чтоб не запаниковал лишнего, не наломал бы дров. – Он загнул другой палец. – Ну, Дмитрий Анатольичу, – он посмотрел на сидящего напротив секретаря райкома, тот – чуть кивнул, на миг прикрыв глаза, – само собой, я уже поговорил, взял на себя такую смелость, он обещал помочь подвижным составом и малость уплотнить график.
– Еще?
– А еще, – но это уж вам разговаривать…
– Товарищ Боорчи?
– Здравствуй, начальник. Давно тебя не слышал. Как твое драгоценное здоровье?
– Благодарю вас, – с легким оттенком сухости сказал секретарь, – на удивление неплохо. А как ваше драгоценное здоровье?
– Хвала Аллаху, – крепкое, как железо. А как здоровье вашей почтенной супруги?
– Еще раз благодарю. И супруга здорова, и дети благополучны. – Он отлично знал, с кем говорит, а то, может быть, и поостерегся бы от вопиющего нарушения восточных церемоний начала беседы. – И скотского падежа не было. Все здоровы. Чего и вам с чадами и домочадцами от души желаю.
