Рапорт по форме, взлетая, как при сильном ветре взлетает любой лист бумаги, все выше и выше, на каждом этапе группировалась со множеством ей подобных, брошюровалась, объединялась с аналитическими обзорами по темам и, наконец, стал одним из тех кирпичиков, из которых складывается вывод. Иногда – вполне даже однозначный. Это уж как получится.
– По поводу вашего запроса: к авиаремонтным предприятиям Советов, здесь, здесь, – референт указал на карте, – и вот здесь, в Арсеньеве, стягиваются полки, оснащенные "Флоггерами". Практически вся материальная часть, в некоторых случаях даже со штабами. Работа идет в три смены, без выходных, расширенными сменами. Ругань по поводу комплектующих и нового оборудования приобрела такие масштабы, бардак царит такой, что это даже прорывается на поверхность.
– Еще какие-нибудь свидетельства?
– Большие выплаты по сверхурочным, сэр. Премиальные в давно неслыханных масштабах. Резко сокращены плановые и учебные вылеты. До минимума, сэр.
– Напрасный труд?
– Не имеем возможности судить. Только одно свидетельство о характеристиках новой модификации. Значительно увеличен боевой радиус и, похоже, маневренность. Неприятные данные о радиусе действия и ресурсе новой РЛС. По некоторым данным, она именуется "Сатрап-2".
– В итоге получается совсем новая машина. И, по сравнению с закупкой мифических "Флэнкеров", – практически задаром… Игра?
– Есть вещи, которые невозможно спрятать, сэр. Те же зарплаты.
– Ничего. Это обозначает просто-напросто, что полки магазинов опустеют окончательно, а на колхозных, – он произнес это ужасное слово по-русски, – рынках цены взлетят выше потолка этих самых "Суперфлоггеров".
– Совершенно верно, сэр. Полки уже пустые. А цены на рынках… Несколько ниже, чем можно было ожидать. И чем вы только что сказали, сэр.
– Слушай, мамка говорит, чтоб я работу свою бросала. Так и говорит: бросай, мол, свой садик, я в прошлом годе на одной картошечке вдвое больше сделала… Золотая картошечка вышла, грит, по сорок копеечек, а сил нет…
– Ого! Во дает кулацкое отродье! Никакой совести.
– Знаешь что, Петь? Что б мы без того кулацкого отродья жрали-то всю зиму? Вон от сала не отказался небось, не спрашивал, кулацкое оно или ишшо какое! Один окорок ему запеки, другой дядя Иван ему закопти. Колбасы наделай ему, – это не бессовестные были?
– Ты че взъелась-то? Я те че, – денег не ношу? Я паш-шу, из цеха не вылазю, а ты!.. Коптилку им кто в прошлом годе сделал? Твой алкаш Васька?
В случае чего Серафима отлично умела устроить базар по полной форме: в таких случаях визгливый голос ее прорезал тонкие стенки квартиры с такой легкостью, словно они были из бумаги, и соседи получали полную возможность наслаждаться бесплатным концертом. Но сегодня у нее были малость другие планы, а кроме того, – она не была чужда своего рода справедливости: в отличие от очень многих, слишком многих других мужиков и некоторых периодов в прошлом, Петр в последнее время и правда работал что-то уж слишком много. И деньжищи таскал домой, – невпример… За похмельное состояние в последнее время безжалостно лишали премии, и он, будучи пролетарием хоть и с юности, но в первом поколении, – жадничал. Пил не больше, чем в прежние, укромные времена. И коптильню, – факт, – сделал. Ничего не скажешь. Поэтому она проделала то, чего не делала уже несколько лет по крайней мере: прилегла рядом с мрачным мужем и с легким вздохом положила голову ему на плечо:
– Я ж ниче… Хожу в садик в этот – хожу, к вечеру голова как котел от визгу от ихнего… Прихожу, – так мне ни до чего. Вон ты обижаисся, а мне правда… Ну ниче не хочу. И за все – про все – шестьдесят в месяц. А у маме – ни клятая, ни мятая… Мы ведь чего в садик в этот, помнишь? Митьку надо было устроить, не с кем оставить было. Вырос, так теперь че?
Петр, хотя, как это и положено суровому мужчине, и не показал виду, но все-таки отчасти размяк, это не в силах живого человека было – не размякнуть в таких обстоятельствах. Приобняв верную супругу, он сказал сравнительно миролюбиво:
– Это точно, вырос. В бане были, так там уже хреняка такой – я те дам! Года через два поболе моего будет… А че? И уволься с конца апреля. Поживи до октября, грю, а там и назад можно… У Паши огород засадишь, договорисся за бутылку, – ему не много надо, одному-то: дадим ему картохи мешка три, огурцов засолишь, на закуску, – оно и будет с него… Тока езди-ить!..
– Так я и говорю: давай машину купим…
Молчание, которое воцарилось после этой магической фразы, вполне можно было бы назвать зловещим:
– Та-ак, – протянул Петр, чуть отодвигаясь, – а ты, мать, не охренела часом? Где денег-то столько взять?
– Во! Я ж и говорю! Теть-Зининого Федьку помнишь?
– Не-а. Чей-то не вспоминается никак.
– Да ну тебя! – Серафима повернула голову только для того, чтобы изумленно выпучить на него глаза, в упор, – У Васьки на свадьбе свидетелем был! Понятно, почему не помнишь, как ты тогда себя-то не позабыл…
Тут она вовремя остановила себя, потому что – не время было для всяких там неуместных воспоминаний, их следовало оставить для следующего раза.
