Хидэтада зажал рот ладонью, но все же не смог до конца задавить смешок:
— Ты думаешь, Киёмаса обрадуется усатой наложнице с выбритой головой? Я не думал что у него… такой экстравагантный вкус.
Юкинага улыбнулся и провел рукой по лицу. Хидэтада расхохотался в голос.
— Правильно, смейся, я заслужил. Понимаешь, это полное безумие. Я не знаю, что на меня нашло. Я взрослый мужчина, воин. Даже когда я был безусым юношей, даже тогда я не позволял своим чувствам заходить настолько далеко, ты понимаешь? Господин Като… он всегда глубоко презирал подобные вещи, и я очень хотел заслужить его уважение, стать похожим на него. И мое место рядом с ним — оно совсем другое, понимаешь? Но я… я должен был радоваться, что нашелся тот, кому он наконец открыл свое сердце.
— Ты… я думал, что ты действительно хорошо его знаешь, Юкинага, — Хидэтада слегка сдвинул брови. — Его сердце всегда открыто хорошей драке и выпивке. А верность Като Киёмасы принадлежит исключительно его светлости.
— Я тоже в этом был уверен. Всегда уверен! Но… А ты? Тогда что? Я не понимаю, — сказал Юкинага, потирая виски.
— Извини. Я не могу тебе ничего рассказать. Като Киёмаса помог мне выпутаться из весьма серьезной передряги. И не только мне. Не один ты делаешь глупости под влиянием эмоций.
— Стой… подожди, Хидэтада… — Юкинага наморщил лоб и вытянул вперед руку. — Я не спрашиваю, нет. Просто скажи, это — политика, да? Что-то, связанное с политикой?
Хидэтада кивнул:
— Да.
— Какой же… какой же я болван! Почему, почему я настолько глуп? Я же должен был сам понять, сам догадаться!
— Вот именно! — вспыхнул Хидэтада. — Я не за то на тебя зол, что ты меня ранил, а потому что ты больше доверяешь глупым слухам, чем мне! Может, стоило сначала спросить меня, что произошло на самом деле, вместо того чтобы оскорблять и хвататься за меч?!
Юкинага отступил на шаг. То, что он чувствовал сейчас, даже стыдом назвать было нельзя. Он был полностью раздавлен. Ничего настолько позорного с ним не приключалось за всю его жизнь. Прав был отец, от начала и до конца прав. Монастырь — это именно то место, где ему следовало остаться навсегда. Но сейчас это уже не было достойным выходом. Одного он не понимал — почему Хидэтада этого не видит. Почему не дает ему сохранить хотя бы остатки своей чести?
— Мне нет оправдания… — он опустил голову и снова провел рукой по лицу. — Хидэтада, если… если ты все еще испытываешь ко мне дружеские чувства… позволь мне сделать то, о чем я просил.
Хидэтада помедлил, словно в раздумье. Потом шагнул вперед, протянул руку, касаясь плеча Юкинаги, и заглянул тому в лицо.
— Сбежать хочешь? Вот так — просто? Ну уж нет, не выйдет, — он усмехнулся, — тебе придется к своим извинениям приложить не одну чашку сакэ, прежде чем моя обида иссякнет.
— Хидэтада… — уже в полном отчаянии воскликнул Юкинага, — пойми, если об этом узнает господин Като… Но это ладно, его презрение я заслужил в полной мере, но ведь господин Токугава… Какое бы он ни выбрал для меня наказание — это навсегда станет пропастью между ним и моим отцом! А… проклятый Исида Мицунари! Это же он… он такое придумал! Чтобы поссорить… ведь так, Хидэтада? Как ты считаешь?
— Исида Мицунари… — Хидэтада рассмеялся, — если тебя это успокоит, в этой истории он опозорился больше всех. Ты бы видел его лицо, когда мы с Киёмасой подписывали этот договор, будь он не ладен. Словно запихал себе в рот неспелую хурму.
— Да? Правда? — Юкинага натянуто улыбнулся.
— Чистая правда. Киёмаса выставил его полным дураком перед его светлостью.
— Он и к этой истории руку приложил?
— Ну да. Все, извини, я больше ничего не могу рассказать.
— Вот скотина… — Юкинага сжал кулаки и поднес их почти к самому лицу. — Клянусь, когда-нибудь именно эти руки… лишат его головы.
— Успокойся. Не хватало еще сейчас сцепиться с господином Мицунари. И по поводу моего отца… Может, Исида Мицунари и хитер, но ты что же, и правда считаешь моего отца глупцом?
— Конечно, нет, как ты мог подумать?
— Тогда давай еще раз утрем господину Мицунари нос. А что касается Като Киёмасы — ты же не собираешься ему ничего рассказывать? Так?
Юкинага насупился и опустил плечи. Даже если бы он хотел — он бы скорее откусил себе язык, чем рассказал господину Като что-то подобное.
Хидэтада усмехнулся и хлопнул его по плечу:
— И я не собираюсь. А больше никто и не знает, ведь так?
Иэясу любил собственноручно заниматься садом. Сажать цветы, постригать кусты и деревья. Это занятие привносило в душу уют и покой, позволяло расслабить тело и разум.
Земля, рыхлая, черная, вязкая, была приятной на ощупь, теплой и мягкой — самая подходящая земля для лилий. Эти будут весенними, ранними, белыми, как отступающий снег. Они будут нежиться в мягкой земле, словно под теплым шерстяным одеялом, а потом заснут, уютно свернувшись в своей постели, пока не настанет время их пробуждения.
