– Моя обаятельность низвергает все границы точно так же, как и твой поэтический талант, – продолжал иронизировать Генрих. – Как видишь, моя карьера нисколько не пострадает. Можно взять у тебя газету? Какие новости сообщают из столицы?
Гельмар слегка пожал плечами и, протянув ему газету, с пренебрежительной улыбкой ответил:
– Ничего особенного! Не перестают восхищаться новым драматическим гением. Его недавно открыли, но кто он такой, не знают до сих пор, так как автор нашумевшей пьесы скрывается под псевдонимом. Прямо смешно подумать, сколько шума наделала столичная пресса из-за драматической вещицы, которую в лучшем случае можно причислить к средним произведениям литературы.
– Вы говорите об «Альпийской фее»? – спросила Эвелина. – Как вы находите эту вещь, Генри? Вы, вероятно, видели ее?
– Конечно. Но я боюсь высказывать свое мнение после приговора, вынесенного моим знаменитым другом, а, по его мнению «Альпийская фея» ничего не стоит.
– Да я ведь не говорю, что это произведение совершенно бездарно, – заметил Гельмар свысока. – Оно до известной степени эффектно, производит впечатление – этого нельзя отрицать, но вместе с тем оно какое-то необузданное, если можно так выразиться, в нем не соблюдена мера. Зрители все время находятся в напряженном состоянии, и эта напряженность, боязнь чего-то растет с каждым актом. Это совершенно незрелая, не обработанная вещь, а между тем ее успех невероятный. На первом представлении публика обезумела от восторга, и вся пресса произвела неизвестного автора в гении. Все заинтересовались его именем, и вот уже три недели газеты и журналы не перестают писать о нем. Это своего рода реклама. Несомненно, автор рассчитывал на это, когда так тщательно скрыл свое имя. В столице приписывают «Альпийскую фею» то одной, то другой знаменитости, а впоследствии окажется, что ее автор какой-то неизвестный человек, и тогда интерес к этой пьесе, само собой разумеется, сразу упадет.
– Посмотрим, – коротко проговорил Генрих и, обратившись к хозяйке дома, спросил: – Может быть, вы желаете прочесть эту вещь? Я случайно захватил с собой «Альпийскую фею» вместе с другими новыми книгами, которые, может быть, заинтересуют Кетти.
– О, да, конечно, я с удовольствием прочту, – сказала девушка, делая большие усилия, чтобы не потерять нити разговора.
Ее головка была занята совсем другим. Какое ей было дело до всех новых книг! Ничего лучшего, чем послание к «Екатерине», не может быть написано. В этом молодая девушка не сомневалась ни одной минуты.
Эвелина поднялась, и все, сидевшие за столом, последовали ее примеру. Кетти объявила, что должна закончить свое вышивание, и потому отправилась в беседку, со вчерашнего дня ставшую для нее любимым местопребыванием. Генрих пошел за шляпой, намереваясь погулять, и только Гельмар последовал за хозяйкой дома в гостиную. На этот раз поэт не был так разговорчив, как обычно; очевидно, он был чем-то недоволен.
Гельмар был, действительно, возмущен той шумихой прессы, которая возникла вокруг произведения никому неведомого автора, в то время как драма такого знаменитого поэта, как он, Гельмар, не имела никакого успеха. И публика, и печать ясно показали ему, что у него нет драматического таланта и что он не должен выходить из сферы «роз и соловьев». Его пребывание на вилле Рефельдов, куда он поехал утешаться в постигшей его неприятности, на этот раз не было так приятно, как в прошлом году. Молодому поэту приходилось отказаться от надежды вступить в брак с богатой владелицей виллы. С первого дня своего приезда он чувствовал, что между ним и Эвелиной вкралось что-то чуждое, чего он никак не мог объяснить. Все его усилия создать прежние сентиментально-романтические отношения ни к чему не привели; молодая женщина вежливо, но решительно отклоняла всякие сердечные излияния. Она была очень любезна со своим гостем, проявляла большой интерес к его литературным трудам, но ясно показывала стремление удержать его в рамках хорошего знакомого, и как только он хотел возбудить разговор о прошлогоднем предложении, быстро уклонялась от него под тем или иным предлогом.
В этот день хозяйка дома была в высшей степени рассеяна и невнимательна к любезностям поэта, и это обстоятельство усилило его дурное настроение. Гвидо не привык, чтобы в то время, когда он говорит, думали о чем-то другом. Он просидел в гостиной не больше десяти минут и ушел к себе.
Молодая женщина тоже удалилась в свой кабинет – в маленькую комнату с темными портьерами и мягкими коврами. Подойдя к окну, она стала мечтательно смотреть на зеленые деревья, тихо склонявшие свои верхушки. Вдруг в дверь слегка постучали, и чей-то голос спросил:
– Можно войти?
Эвелина быстро обернулась и на пороге увидела Генриха, который вошел в комнату, не ожидая ее ответа. Быстрыми шагами он подошел к Эвелине и произнес:
– Я пришел поблагодарить вас.
– Поблагодарить? За что? – с удивлением спросила Эвелина.
