Был апрель 1933 года. Донская степь покрылась густой молодой травой, среди которой красными пятнами выделялись тюльпаны. Тихий ветерок шептал им что-то, пробегал под ними, и они, клонясь низко к земле, печально качали головками.
Там, где цветов было много, степь казалась залитой кровью.
По самому берегу Дона шел одиноко человек с небольшой сумкой за плечами, устало передвигая ноги, утопавшие в прибрежном песке. Одет бедно, с утомленным лицом, обезображенным длинным шрамом от правого угла рта до уха.
Дон блестел широким плесом. В степи было пустынно и молчаливо.
Человек изредка останавливался, присматриваясь к берегу, словно искал что-то.
Остановившись против небольшого, заросшего тальником островка, он присел на какой-то обрубок и начал крутить «козью ножку». Закурив, сидел так долго, глядя на остров, видимо, с удовольствием затягиваясь махорочным дымом, пока не услышал шума детских голосов, разносившихся из рощи.
Дети гурьбой вывалились на поляну и направились к реке. Ребята были бедно одеты, многие босиком.
Это Ж-ская школа вышла на экскурсию. Сопровождавшая их учительница, сказав что-то детям, подошла ближе к реке и села на песок. Ребята разбрелись во все стороны. Одна девочка, отделившись, близко проходила от одиноко сидевшего на обрубке прохожего.
– Слушай-ка! – окликнул ее он.
Та установилась.
– Не знаешь ли, где тут курень деда Никифора?
– Де-да… Ни-ки-фо-ра? – неуверенно повторила девочка и потом, обернувшись к подругам, крикнула:
– Девочки! Где курень деда Никифора?
– А зачем тебе? – Спросила учительница.
– Да тут, вот, дяденька один спрашивает, – отвечала девочка.
Учительница, ничего не сказав, поднялась с земли и медленно побрела вдоль берега.
На ней была коротенькая жакетка в талию, черного цвета, и такая же юбка. На голове красная шляпка, и черные туфли на босых ногах. Видно было, что все, кроме туфель, самодельное, но очень умело сделанное, и сидело прекрасно на стройной, худощавой фигуре. Лицо бледное, слегка загорелое, с большими глазами. На вид – лет около 30-ти. От глубокой складки между тонких бровей лицо казалось сосредоточенным.
Учительница шла, видимо мало думая об окружающем. Она смотрела в бесконечную степную даль, расстилавшуюся перед нею.
Когда она поравнялась с прохожим, девочка ей сказала:
– Вот ентот… спрашивает.
– Не ентот, а этот гражданин, – поправила ее учительница.
– Вы всегда только придираетесь, Настасья Васильевна! – недовольно, сказала девочка и отошла к подругам.
Прохожий поднял голову и всмотрелся в учительницу, словно услышав знакомое имя.
Неужели?.. Она или нет?! Та же походка, та же манера одеваться… Он поднялся и, стряхнув песок со штанов и обмоток, подошел к женщине.
– Настя?.. – проговорил он нерешительно.
Женщина широко раскрыла глаза, и некоторое время смотрела на незнакомца. Потом, как-то жалко сморщив лицо, быстро прижала маленькие кулачки к глазам и как-то по-детски начала протирать их, словно хотела спать.
– Ой… ой… – тихонько вскрикнула она и, опустившись на землю, прилегла, подперев локтями лицо, скрытое под полями шляпки. Плечи ее слегка вздрагивали.
Прохожий остановился в нерешительности. Дети растерянно оглядывали его и свою учительницу. Потом кто-то из них крикнул, призывая остальных:
– Девочки! Анастасии Васильевне плохо!
– Не-на-ддо… – сказала учительница и подняла заплаканное лицо.
– Алексей?
– Да… я…
Она, не меняя позы, долго смотрела на него и, наконец, проговорила тихо:
– Похудел… осунулся… постарел… Шрам… – губы ее дрогнули и болезненно искривились.
Тринадцать лет не видала она Алексея. Думала, что погиб в ту ночь… Но все-таки первое время считала дни. Потом – недели… месяцы… и, наконец, годы. Теперь, неожиданно встретив, растерялась, словно не поверила…
Но если для Насти встреча была совершенно неожиданной, то про Алексея этого нельзя было сказать. Все тринадцать лет, в тюрьме, на Соловках, Печоре, и в Сибири, он только и ждал этой встречи.
И в последнее время, получив свободу, не оставлял мысли найти жену во что бы то ни стало. В радости ли, в горе, в несчастье… все равно! Может быть, разочароваться и потом с раненым сердцем уйти. Уйти навсегда, чтобы не видеть чужого счастья. Но все-таки найти ее, взглянуть и узнать: жива ли и как живет? Алексей был готов ко всему, понимая, что 13 лет – огромный срок.
Было тогда такое время на Руси, когда люди вдруг неожиданно исчезали безвозвратно, словно в воду канули. И иногда так же неожиданно появлялись. Было такое время, когда не спрашивали: кто, откуда и зачем? Много бродило тогда по Руси народу с котомками за плечами и с посохом в руке. Многие жили «на ногах» годами, меняя ежедневно место. «Заметали следы», – словно звери.
