– Ой, что вы, Настасья Васильевна, у нас этого всего много. Ведь папа наш бухгалтер кооператива, – одновременно, но тоже тихо, ответили девочки.
– Ну, спасибо большое маме. А вас я потом поцелую! – уже весело, но все же шепотком, сказала Настя и закрыла плотно окно.
Потом прибавила света в лампе и, раскрыв чемодан, ахнула:
– То-то они, бедняжки, так кряхтели, поднимая его, – сказала она, принявшись хозяйственно подсчитывать: – десять буханок – это 20 кило хлеба. А нам по карточкам дают 200 грамм в сутки. А чебаков мы вообще не видим. Правда, их дают иногда по полштуки на человека. А очч-ередь – ужас! И не всякому удается получить.
Алексей молчал, сдирая ногтем шкуру с соленого жирного чебака.
– Ну, а там что?
– Ну, вот, видишь, Алексей, все само делается. Это тебе на дорогу будет. Это еды на целый месяц. Видишь, девчата догадались, не думай. Сказали своим родным, и те прислали, зная, что у меня ничего нет и взять негде. Вот какая у нас жизнь…
Нужно было уже ложиться спать. Хозяйки все еще не было. Она, видимо, ушла надолго.
Настя начала устраиваться на ночь. Она сняла с кровати узенький матрац и со своим пальто и полупальто Алексея и одной подушкой смастерила какое-то ложе.
Алексей торопился раздеться. Настя медлила. И лишь когда Алексей лег, она потушила лампу, и в темноте было слышно, как свалились с ее ног туфли, и как она сделала несколько шагов по полу босыми ногами.
Хозяйка пришла поздно и, окликнув Настю, тоже легла спать в своей комнате. Дом погрузился в тишину.
Перед рассветом не спавшие Настя и Алексей услышали гул подъехавшего к дому грузовика и вскоре легкий стук в ставень. Настя приоткрыла окно.
– Настасья Васильевна, мы уже приехали, – послышалось тихо с улицы.
Настя узнала своего ученика, отец которого служил шофером в рыбном совхозе.
Алексей начал одеваться.
– Ну, прощай, Настя. Видно, не судьба нам жить вместе… Прощай!
Настя прижалась к мужу всем телом, обдав его теплотой постели.
– Теперь уж, видно, навсегда… – проговорил Алексей охрипшим вдруг голосом.
Настя еще крепче прижалась к нему, и потом рывком отстранив, не глядя ему в лицо, проговорила:
– Идем! А то скоре светать начнет…
Стараясь не стучать, они вышли во двор и потом на улицу, где неясным темным силуэтом маячила машина. Еще раз обняв жену, Алексей сел в кабину к шоферу, и Настя немедленно вошла во двор. На пороге она встретилась с хозяйкой.
– Кто это уезжал? – спросила она.
– Никто…
Хозяйка, ворча под нос, вернулась вместе с ней.
Тем временем тяжелый грузовик, треща старым кузовом и дребезжа расхлябанными винтами, ухая на ухабах, нырял в темноте, поднимая густую пыль. На рассвете машина катила вдоль Дона, мимо угрюмых хуторов и станиц. Навстречу попадались грязно одетые, запыленные, босые женщины с котомками за плечами. Они хмуро провожали взорами грузовик и, прикрывая руками донельзя загорелые лица, надолго исчезали в клубах черной пыли.
По дороге Алексей разговорился с шофером. Тот, узнав кто Алексей, не стеснялся и говорил прямо:
– Пропадает Дон. Все переводят, сволочи. Сколько народу сослали в Сибирь, да в Соловки, просто страсть! Извели казаков совсем. Отбирают последнее зерно. Берут скот. Забивают колодцы в собственных дворах, чтоб заставить идти в колхозы свои проклятые… Видал я эти колхозы. Лошади еле ходят. Присмотру нет. Арба на трех колесах. Ни вожжей, ни хомута. Скотина дохнет… и люди тоже дохнут… Тут еще, возле Дону, не так, все-таки – рыба… Хотя снастей нет. Крючьев нет. Чтоб купить один рыболовный крюк, нужно сдать килограмм меди. Ребятишки все дверные ручки поотбивали в школах и учреждениях. Посуда тоже вся износилась. Бабы ходят одна к другой за жаром… Нечем печь растопить. Сами – босые, оборванные. Это здесь. А там… по линии железной дороги… там – страх. Просто страх! Да вот увидишь… Мертвые лежат на дорогах, в домах, на порогах своих хат. Вымирают целыми семьями…
Алексей слушал, грустно глядя на пыльную придорожную траву. В Сибири, откуда он только что прибыл, этого еще не было. Правда, было и там кое-что похожее. Он вспомнил, как он, вместе с ссыльными киргизами, закапывал в степи дохлых лошадей, разбросанных повсюду. Нужно было заработать на кусок хлеба. Мало кто брался за эту работу. Лето было жаркое, трупы быстро разлагались. Когда волочили за ноги в яму, иногда нога отрывалась, и в разрывах кишели громадные белые черви. Дух захватывало от невыносимого зловония. Но приходилось терпеть. Завязав нос и рот платком, оставляли лишь глаза, и так работали. А трупы все прибавлялись: местные жители-скотоводы, в виде протеста против коллективизации, резали скот в степи и оставляли его там.
Но люди все-таки кое-как еще жили. Волна репрессий еще не докатилась тогда до Сибири.
В тот же день Алексей сел в поезд, шедший на юг. Поезд тащился медленно и подолгу стоял на всех станциях.
