– О господи! – вздохнул он, но затем облегченно присвистнул. – Фу! Слава богу! Я боялся, что ты проколола брюшину. Глубокий прокол – это серьезно, но здесь всего лишь сильный порез, Кэти. Скверно, что ты теряешь много крови. Постарайся не двигаться! Оставайся здесь, а я сгоняю вниз, в ванную, принесу медикаменты и бинты!
Он поцеловал меня в щеку, потом вскочил и в страшной спешке, как сумасшедший, понесся к лестнице, хотя мы сэкономили бы время, если бы я пошла с ним. Однако там были близнецы, и они увидели бы кровь. От вида крови они надорвались бы от крика.
Через несколько минут Крис примчался назад с аптечкой и упал на колени рядом со мной. Руки его еще блестели от воды. Он успел вымыть их, но слишком торопился, чтобы толком вытереть. К счастью, он совершенно точно знал, что надо делать. Прежде всего он свернул жгутом большое полотенце и наложил на рану. С весьма серьезным и заинтересованным видом он подложил под жгут что-то мягкое, проверяя ежесекундно, остановилось ли кровотечение. Когда наконец кровь остановилась, он обработал рану антисептиком, причем ее стало жечь как огнем и это было больнее, чем сама рана.
– Я знаю, что жжет, Кэти, но ничем не могу помочь… надо обработать рану, а не то проникнет инфекция. Хотел бы я, чтобы у меня был шовный материал, но, может быть, и так не останется шрама, придется только молиться, чтоб не осталось. Было бы так хорошо, если бы люди могли прожить жизнь, ни разу не порезавшись, как будто родились в защитной оболочке. И как странно, что именно я первый по-настоящему порезал твою кожу. Если бы ты умерла из-за меня, – а это могло случиться, если бы направление пореза чуть-чуть уклонилось в сторону, – я бы тоже хотел умереть.
Он перестал изображать доктора и начал скатывать оставшийся бинт в аккуратный рулон, затем завернул в голубую оберточную бумагу и положил в ящичек. Он спрятал лейкопластырь и закрыл аптечку.
Крис наклонился надо мной, его серьезные глаза были такими внимательными, обеспокоенными, проницательными. Его голубые глаза были такими же, как у нас всех. Однако в этот дождливый день они как будто впитали в себя цвет этих старых бумажных цветов, отчего в них появились темные прозрачные переливы. Рыдания подступили к моему горлу: где тот мальчик, которого я знала прежде? Где теперь мой брат и кто этот молодой юноша со светлыми пробивающимися усиками, который так долго смотрит мне в глаза? Один этот его взгляд пленил меня. И больше, чем любая боль, или страдание, или рана, больше, чем все, что я чувствовала прежде и почувствую впредь, была боль от того страдания, что я увидела в его измученных мерцающих глазах, чей цвет постоянно менялся, как в калейдоскопе, где можно увидеть все цвета радуги.
– Крис, – пробормотала я, теряя чувство реальности, – не смотри так. Это не твоя вина.
Я обхватила его лицо ладонями и склонила его голову себе на грудь, как прежде, я видела, делала мама.
– Это только царапина, ничуть не больно, – (хотя было ужасно больно), – и я знаю, ты ведь не нарочно.
Он задохнулся и хрипло спросил:
– Зачем ты побежала? Раз ты побежала, я должен был преследовать. А я ведь только дразнил тебя. Я бы ни за что не срезал и пряди с твоей головы. Это ведь просто так, для смеха. И ты ошибалась, когда говорила, что я сказал, будто твои волосы некрасивы. Я думаю, на твоей голове могут вырасти самые великолепные, самые знаменитые волосы во всем мире.
Как будто маленький ножичек вонзился мне в сердце, когда он откинул голову и распустил мне волосы веером, так что они закрыли мою обнаженную грудь. Я слышала, как он глубоко вдыхает мой запах. Мы лежали там совсем тихо, слушая, как зимний дождь барабанит по шиферной крыше прямо над нами. Глубокая тишина вокруг. Всегда тишина. Голос природы – вот единственный звук, который доходил до нас здесь, на чердаке, и так редко природа говорила с нами тепло и дружелюбно.
Дождь ударял теперь по крыше редкими каплями, вскоре вышло солнце и осветило нас, и в его свете его и мои волосы засверкали длинными прядями и стали похожи на драгоценный шелк.
– Посмотри, – сказала я Крису. – На окне с западной стороны отлетела перекладина от ставни.
– Вот и хорошо, – сказал он сонно и удовлетворенно. – Теперь солнце будет там, где недоставало его нам. Смотри-ка, у меня получилось в рифму.
А потом он произнес тем же сонным голосом:
– Я думал о Реймонде и Лили, о том, как они попали на эту лиловую траву, где исполнялись все желания.
– Правда? Знаешь, я тоже думала об этом, – ответила я шепотом.
Я снова и снова накручивала прядку его волос на свой большой палец, притворяясь, будто не замечаю, что его рука осторожно поглаживает мою грудь, ту, на которой лежала его голова. И поскольку я не возражала, он осмелился поцеловать сосок. Я вздрогнула, пораженная, недоумевающая, почему это заставило меня почувствовать такой странный, необычный трепет. Что такое сосок, как не просто розовато-коричневый бугорок?
