– По-твоему, этот дом лучше, чем наш в Гладстоне? – спросила я, потому что для меня наш коттедж в Гладстоне – восемь комнат и две с половиной ванные – всегда оставался лучшим в мире.
Крис задумался. Видимо, ему потребовалось какое-то время, чтобы найти подходящие слова, поскольку мой брат никогда не торопился с высказываниями. То, как долго он обдумывал следующую фразу, само по себе говорило о многом.
– Этот дом не лучше. Он величественный, большой, красивый, но я не стал бы утверждать, что он лучше.
Кажется, я поняла его. Здесь недоставало уюта: его место занимали богатство отделки, великолепие и огромные размеры.
Нам ничего не оставалось, кроме как пожелать друг другу спокойной ночи и чтобы клопы не кусались. Я поцеловала его в щеку и толкнула, чтобы он уходил. На этот раз он не завопил, что целуют только девчонок, грудных детей и маменькиных сынков. Вскоре он удобно улегся на своем месте рядом с Кори, в трех футах от меня.
Наша мама никогда еще не говорила более пророческих слов: теперь у нас было настоящее окно, через которое мы могли наблюдать жизнь других людей. Телевизор этой зимой прочно занял главенствующее место в нашей жизни. Как наши товарищи по несчастью – инвалиды, больные люди, дряхлые старики, – мы ели, купались, одевались и торопились занять место перед экраном, чтобы смотреть на выдуманную, искусственную жизнь, протекавшую внутри телевизора.
Весь январь, февраль и большую часть марта на чердаке было слишком холодно, и мы туда не заходили. В воздухе висел холодный пар, окружавший все вещи странноватой туманной дымкой, – честное слово, нам было боязно. Мы чувствовали себя маленькими и жалкими, даже Крис вынужден был признать это.
Поэтому наибольшее удовлетворение нам доставляло сидеть, прижавшись друг к другу, в теплой комнате и смотреть, смотреть, смотреть. Близнецы были в таком восхищении от телевизора, что вообще не хотели, чтобы он выключался, даже ночью, когда все спали, потому что по утрам они просыпались с началом первой передачи.
Даже светящиеся точечки на пустом экране и передачи для полуночников были для них лучше, чем ничего. Кори в особенности любил, просыпаясь, смотреть на сидящих за столом маленьких человечков, передающих новости и рассказывающих о погоде: конечно, приятнее было смотреть на них, чем на закрытые мрачными шторами окна.
Телевизор воспитывал нас, формировал наш характер и манеры, учил произносить трудные слова. Благодаря ему мы поняли, как важно быть идеально чистым, ничем не пахнуть, не давать грязи накапливаться на кухонном полу и не позволять ветру трепать прическу. И боже упаси, если у вас вдруг появится перхоть! Весь мир сразу же начнет презирать вас! В апреле мне должно было исполниться тринадцать лет, я приближалась к возрасту появления прыщей. Каждый день я тщательно разглядывала кожу, готовая к самому страшному. Мы воспринимали телевизионные рекламные ролики буквально, полагая их чем-то вроде свода правил, которые позволяют человеку счастливо прожить жизнь, избегая всех опасностей.
Каждый день приносил изменения. С нами что-то происходило. Волосы начинали расти там, где раньше их и в помине не было, – странные рыжеватые волосы, темнее, чем на голове. Мне они не нравились, и, стоило им появиться, я тут же выщипывала их пинцетом, но они были как сорняки: чем больше их вырываешь, тем больше их вырастает, и все на том же месте. Однажды Крис увидел, как я стою с поднятой рукой и пытаюсь ухватить один-единственный вьющийся волосок, чтобы безжалостно выдрать его вместе с корнем.
– Что ты делаешь, прах тебя побери? – выпалил он.
– Я не собираюсь постоянно брить у себя под мышками или использовать этот вонючий крем, которым мажется мама!
– То есть ты хочешь сказать, что вырываешь волосы, где бы они ни появлялись?
– Конечно, а как же? Я хочу, чтобы мое тело было красивым и аккуратным, даже если тебе нет до этого дела.
– Тогда ты обречена на поражение, – ехидно усмехнулся он. – Волосы не могут не расти, оставь их в покое и не будь такой инфантильной. Старайся думать, что с волосами ты будешь выглядеть более сексуально, более привлекательно.
Сексуально? Сексуальными были большие, упругие груди, а не вьющиеся жесткие волосы. Но я не решилась возражать, потому что на моей груди уже появились маленькие холмики, похожие на половинки яблок, и я надеялась, что Крис до поры до времени не обратит на них внимания. Я была счастлива, что у меня начинает расти грудь, но я не хотела, чтобы кто-нибудь заметил это. Вскоре, однако, мне пришлось расстаться с этой надеждой: Крис начал бросать на меня многозначительные взгляды, как я ни старалась носить большие, мешковатые свитера и кофточки. Маленькие холмики все равно выдавали меня с головой.
