— Хватит! Я не желаю слышать эту ересь! — Полковник шарахнул кулаком по столу так, что Мария испугалась, отступила к плите. Инстинктивно она схватилась за раскаленную железную решетку и взвизгнула от боли. Слезы брызнули из ее глаз.
Весь гнев Ричардса мгновенно исчез. Видя слезы своей любимой жены, он вскочил со стула:
— Милая, прости меня! Мне очень жаль…
Мария, прижимала к себе обожженную руку. Слезы текли из ее глаз. Боль породила ярость, и женщина закричала:
— Конечно, тебе очень жаль! Ты меня убей еще! Тебе нужно, чтобы я, как бессловесная мебель стояла за плитой и печатала на компьютере?! Хорошо, ты больше не услышишь от меня ни одного слова!
Полковник, не отвечая на ее яростные слова, вынул из ящика стола портативную армейскую аптечку. Достал оттуда противоболевое средство, мазь от ожога. Женщина не собиралась прощать мужа, хотя и немного смягчилась. Теперь в ней заговорил хозяйственный инстинкт:
— Ты с ума сошел?! Тратить эту мазь, она же денег стоит! Подожди, дай я водой промою. Лучше уж потерплю…
— Дорогая, сделай милость, заткнись пожалуйста! — рявкнул муж. Мария затихла, только обиженно шмыгала носом.
Марио Ричардс обработал ожог, перебинтовал. Мысленно он проклинал себя за горячность и пытался разобраться в целой мешанине нахлынувших эмоций. Так терзает себя отец, сгоряча поднявший руку на любимую дочь. Да-да, седой американец уже ловил себя на мысли, что испытывает к своей жене практически отцовские чувства. Все же такая разница в возрасте… Да и в конце концов, что он так разошелся?! Ведь она представительница совсем другой культуры, другого народа, не вышедшего из Средневековья. И для нее Штаты, — всего лишь мировой жандарм. Большое пугало. Даже пятнадцать лет демократизации в конце девяностых — начале двухтысячных годов не пошли этой стране впрок.
Мария отдернула руку, смерила мужа убийственным взглядом. Подчеркнуто резко отошла от него. А Марио Ричардсу хотелось сейчас сквозь землю провалиться от ее слез. Черт возьми, да разве ему, старому хрену, место рядом с этой цветущей яблоней?!
— Послушай, Мэри, — начал тяжелый разговор полковник. — Мы с тобой уже семь лет вместе. За это время мы воспитали сына. И все это время я чувствовал, что тебе трудно со мной. Ты, — умная, цветущая, молодая женщина, а я, — старый, седой вояка, всю жизнь проведший на войне. Мне осталось жить немного, лет пять…
— Замолчи! — крикнула Мария. — Не гневи Бога!
— Я атеист, Мэри, — нахмурился полковник. — Я вот что хотел тебе сказать… Ты очень многое для меня сделала. Ты вернула мне вкус к жизни. С тобой я вновь стал полноценным мужчиной. Но я, — старик. Иногда мне кажется, что я просто отравляю тебе жизнь. Когда я умру, я хочу, чтобы ты не печалилась обо мне. Если ты захочешь второй раз выйти замуж, — я против не буду. Ты достойна лучшей доли, моя королева.
Полковник выдавливал из себя эти слова с великим трудом. Это признание, несомненно, должно было показать, что он желает Марии только добра. Но, выслушав эту речь, Мария, наоборот, разрыдалась горючими слезами:
— Ты считаешь меня плохой женой?! Зачем ты говоришь эти слова, которые ранят, как кинжал? Ты, наверное, хочешь уйти от меня? Ты нашел себе другую женщину?! Поопытнее, поумнее?! Она американка?!
— Ты о чем, Мэри, — покраснел полковник. — Ты в своем уме?! Да какая женщина может сравниться с тобой?! Да и я уже не в том возрасте, чтобы заводить романы на стороне.
— Признайся честно, Марио?! — рыдала молодая жена. — У тебя есть кто-нибудь еще?! Признайся честно!
— Ты, — мой идеал, Мэри. После тебя смешно даже думать о бесцветных американских куклах.
Полковник не лгал. И он был не одинок в этом утверждении. Многие американцы, женившиеся на грузинках, и вспоминать-то не хотели про своих соотечественниц.
— Значит, грузинка? К чему тогда этот разговор?! Я чем-то не угодила тебе?
— Ты страдаешь со мной…
— Да кто тебе сказал, что я страдаю! — закричала Мария. — Если бы я страдала, я бы давно уже ушла от тебя! Можешь быть уверен!
Полковник замолчал. Он чувствовал влагу на глазах. Не было еще ни человека, ни зверя, который смог бы выдавить из него слезу. Кроме супруги.
— И если ты думаешь, что я держусь за тебя только из материальных соображений, я могу подписать акт, в котором откажусь от всех претензий! И от этого дома, и от денег, и от персональной машины, и от пайка! Будь они прокляты! — кричала обиженная жена.
Марио Ричардс вдруг почувствовал, как сердце придавил тяжелый камень. Стало тяжело дышать. Он зашарил рукой по шее, пытаясь по привычке расстегнуть воротник.
— Марио, что с тобой! — завизжала Мария.
— Опять… приступ…, — прохрипел Ричардс. В голове промелькнула страшная мысль: «А может, это уже… конец?»
— Марио! — Жена кинулась к аптечке, вытряхнула содержимое на стол. Нашарила упаковку таблеток-шариков в зеленой упаковке. Вырвала из упаковки один из шариков, вложила мужу в рот. Побежала за водой. Влила воду ему в горло и пару раз хлестанула по щекам.
Полковнику, наконец, удалось отдышаться. Сердце перестало давить, вроде бы все пришло в норму. Он попробовал встать, но голова еще кружилась.
