– Да, это была его жена, – на ходу придумывая версию, ответила ему Соня. Он затих, и она продолжила: – Только вот её не корова затоптала, а он сам! Накануне они поссорились, и он, не выдержав обиды, взял да и повесился после смены…
Тут её снова перебили:
– Если он на работе повесился, то почему его сразу не нашли? Наутро же работники приходят, – привёл довольно логичный аргумент оппонент.
– На работе, вот только повесился он в субботу, а в воскресенье никто на работу не приходит! – выкрикнула Соня, оказавшаяся на грани провала. – Пришла только его жена и нашла тело! Была ночь! Она медленно открыла вон ту дверь, через которую мы сюда вошли, – тут мы все повернулись в сторону двери, затем снова уставились на неё, а Соня продолжила, добавив к голосу странную и пугающую интонацию: – В ту ночь стояла тёмная-тёмная ночь, только полная луна освещала всё вокруг, и когда её глаза привыкли к темноте, она заметила в том углу чёрный-пречёрный силуэт! И вдруг… он зашевелился! Из стороны в сторону, быстрее и быстрее! И только тогда она заметила на его шее толстую веревку… Он раскачивался на ней, постепенно его движения стали замедляться, потом он наконец остановился и начал медленно поворачиваться к ней… А затем резко открыл глаза! А вместо глаз – два красных огонька! Он поднял свои руки, на которых тут же появились огромные когти, и побежал на неё! И…
Не успела Соня закончить, как в тот самый угол с грохотом рухнул брус, раскрошив бетонный пол и подняв тучу пыли, и мы с визгом кинулись к выходу.
Я бежала изо всех сил, подальше от этого ужасного места, а ещё страшнее становилось от мысли, что за нами бежит тот самый мертвец с болтающейся на шее верёвкой!
Когда мы почти добежали до посёлка, Соня вдруг остановилась. Я оглянулась на бегу – ноги меня не слушались и сами несли вперёд, но когда она резко повернула назад, я тоже вспомнила о Надюшке и, пробежав на автомате пару метров, всё же смогла остановиться и помчалась обратно, к ним.
Нашла их внутри того сарая. Надюшка всё так же сидела в коляске, в паре метров от упавшего бруса, вся покрытая пылью. Соня стояла возле неё и тихо плакала. Я подошла к Надюшке и, виновато положив руку ей на голову, начала убирать с её жиденьких волос известковую крошку. И вдруг из-под пыли отчётливо проступила тоненькая седая прядка, которую я никогда раньше не замечала у неё. Затем она подняла на меня свои чёрные, как бусины, глаза, и из них, словно горошины, покатились слёзы. Это мгновенье было страшнее всего пережитого за тот странный день.
Именно тогда мы хоть немного, но всё же впервые повзрослели.
Мы шли обратно абсолютно молча. Я проводила их до калитки и, уходя, заметила, как Соня остановилась у лестницы дома и, наклонив голову вниз, смотрела на ступеньки, но не для того, чтобы подняться по ним, – так она переводила дух. Я знала, что ждёт её дома, но никак не могла на это повлиять.
На завтрашний день Соня в штаб не пришла, я пошла к ней домой и постучалась в дверь.
Эта дверь выглядела очень жалко: псевдокожаное покрытие местами было усеяно треугольными надрезами, а по краям торчали заржавевшие заклёпки некогда красивой ажурной формы. Пока я разглядывала их, из квартиры высунулся дядя Юра.
Его продолговатое лицо было покрыто серой щетиной, длинный с широкими порами нос заканчивался раздутыми по-бычьи ноздрями, из которых торчали волоски, над тонкими губами – пара шрамов, а серым глазам в обрамлении глубоких морщин придавали ещё большую выразительность бледно-коричневые мешки под ними.
Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом, не успела я рта раскрыть, как услышала: «Соня не выйдет сегодня. Она заболела». Дверь захлопнулась.
Соня не вышла гулять ни завтра, ни послезавтра.
Лишь спустя четыре дня мы столкнулись возле её дома. Надюшки с ней не было. На шее и руках Сони я заметила разноцветные пятна, а когда спросила, что это, она лишь махнула рукой. Значит, это снова произошло.
Я знала, что её бьют дома.
В тот раз в кладовке она мне всё рассказала.
– Юра бьёт маму, иногда даже на Надюшу замахивается, а когда я за них заступаюсь, то и мне прилетает… ещё больше, – почти задыхаясь от слёз, начала она тогда свою исповедь.
– А из-за чего он вас бьёт? – спросила я.
