Бэткинс с голубого креслица заказывает шпритцы для двоих. Официант с подносом прорывается к ним сквозь густеющую толпу, через чащу шелков, лавируя над колье и декольте, но пока он ставит дринк на стол, кто-то его подшибает под руку, и один из шпритцев прыскает на Виктора. Кто это? Замахоренный в елочку пиджак и в пандан к нему помятая в елочку физиономия могут принадлежать только Пищину, случайно забредшему во «Франкфуртер» и тут потерявшемуся искателю грантов и одновременно спецу по ГУЛАГу.
С кем это у Пищина назначено?
А тот, завидя знакомое лицо, спешит вывалить новость:
— Знаете, что Яковлев умер, Александр Николаевич, в пятницу погребение?
Бэткинс, окинув взглядом появившегося, явно выбирает для себя другое общество и растворяется. Пищину достаются чужой стул и полувылитый чужой дринк. Вне себя от везения, с места в карьер он что-то там родное, нечленораздельное талдычит. Ну и вертит головой, пытаясь разглядеть, кто еще идет по залу. Кругообразно поворачивается, нужно ведь знать — нет ли в толпе влиятельных каких-нибудь европарламентариев, через которых можно было бы сорганизовать для российских правдоискателей удачный грант?
Это трудный случай, потому что Пищин связан с широкой российской провинцией. Из него во все стороны прут новости, документы, имена. Огромный же минус в том, что он видит в формальностях помеху и о правовых вопросах думать не имеет привычки. То и дело из его обширных суконных карманов выпрыгивают пронзительно-трагические письма, душераздирающие дневники. Работать бы с ними. Жаль, что на вопросы, есть ли у авторов наследники, Пищин, как правило, отмахивается: «Да не важно, им это совершенно по барабану».
Бэр уже к этому привык, качает головой. Выдает Пищину деньги на ксерокопии, подписывает разнокалиберные письма в защиту пищинских затей, выдавливает из себя увещевательные беседы по-русски. Но стоит ему организовать круговой контракт на восемь стран — тут-то выясняется, что, даже не заметив, о чем уже месяц шли переговоры, пищинская группа как раз передала право управления этим фондом немецкому мелкому издателю, который в обмен подарил им подержанный факс-аппарат с запасными рулонами и даже пригласил Пищина на целую неделю в Лейпциг.
Тем не менее, ни на что не обижаясь, Бэр уже много лет нянькается с Пищиным, с пищинской организацией, из кожи лезет, помогая довести до печати то, что накоплено в их хранилище.
А те в детской невинности сплошь и рядом пускают в свой деликатный огород козлов: публикаторов и популяризаторов. Один такой, к примеру, засадил всю пищинскую команду за тридцать долларов в день (на всех вместе) выдергивать и копировать для него по две — по три строчки из разных леденящих душу свидетельств периода сталинских чисток. Получил у них пачку выписок, перетасовал в произвольном порядке и опубликовал два мировых бестселлера под собственным именем. Тем самым перебив Бэру возможность эффектного ввода в научный оборот двухсот, если не более, уникальных документов.
Тут даже Бэр не выдержал.
— Да, — по-русски он сказал, — шпана.
Он так и сказал, шпана.
Так. Ныне Пищин, цеховик свободного слова, явно с новым урожаем. Вот он вынимает из помятого кармана несколько страниц. Имя автора записок — Семен Гелько.
