Его всполошил в сорок минут первого драндулет, рокочущий на перроне, перевозящий тюки. Оглушительно пукнул в затылок. Вика вздрогнул и пошел ногами. Перебрел полукруглую площадь. По ту сторону рельс чьи-то дома. Ни кишащей толпы, ни трамваев. Фигуры тоже невнятные в отдалении. Ну, теперь дуй пешком до отеля, несись! Ветер сильный. Германия, зимняя сказка, вознегодовала на его желание пойти поспать в кровать.
На полпути Вике вспомнилось, что на свете существуют такси. Но уже было бессмысленно. Вика плелся по Таунусштрассе.
Остолоп собачий. Буря с градом, ты уже без голоса, как работать будешь? Мало, что ль, измытарился?
На радио едва хрипел. Окончательно осип на телевидении. Потом еще надрывал связки со старыми перцами на водокачке. Всех перекрикивал. Ледяное пиво дул. И теперь, ну конечно, горло. Теперь меня не отличить от Любиного Николая.
А говорить придется по шестнадцать часов в сутки. «Аль моя плешь наковальня?» Как это говорит Федора?
Мама, выходит, погибла, прав оказался Ульрих, от покушения. И дело действительно было в рукописях. Она действительно перешла дорогу, и не кому-нибудь, а Левкасу. И это он отрядил убийц. Левкас. Не зря с ним Ульрих запрещает мне якшаться. Кстати, напрасно. Мне теперь якшаться нужно. Необходимо. Если якшаться, я смогу задушить его. Голыми руками возьму его потную шею. Больше трех минут не понадобится.
Мама погибла. Возьми себя в руки. Это случилось не сейчас. С тех пор миновало уже тридцать лет. Но Левкас, гнида, жив. Ну, это пока еще! Пока еще жив! Недолго осталось ему. Он еще вспомнит Монте-Кристо. Пожалеет, что родился, клянусь.
Где ты, кстати, Монте-Кристо, ночуешь? Ты, опутанный тучами мыслей, забыл, в каком отеле у тебя размещена бронь. Во всем этом городе, помнишь, сам говорил Наталии, нет свободных мест даже на скамейке в городском саду под дождем. Все места в гостиницах раскуплены, Бухмессе! Город принимает Мировую Толкучку Книг.
Так куда я иду? В моем номере, естественно, спит Бэр. То есть в его номере. Навыступался и спит. Там разложены мои вещи: поди, обозлен. Добро еще, я почти ничего в номере не разбросал. Кстати, не разбрасывал и в миланской квартире. Бедлам — не я, а кто-то. Кто же? Кто залез? Воры… или? И что они сделали с Мирей?
Сдаю дела Бэру и срочно лечу в Милан. Заодно высплюсь. Высплюсь в самолете. А до завтра как-нибудь в холле в кресле пересижу. Курц не прогонит, нет.
Повернул за угол, теперь ветер в спину! Снег не залепливает очки и не набивается за воротник. Воротник я поставил торчмя. Значит, соображаю.
Коли б соображал, не ехал бы во Франкфурт в плаще, надел бы медвежью доху…
Кстати, а может, все не так. Может, не надо говорить про Мирей Бэру. Ульрих не советовал. Советчик и заступник.
Но почему? Неужели Ульрих не к делу стремится, не к разгадке, не к решению, а только хочет Вику из любой неблаговидной истории выгородить и защитить?
Через несколько часов, в четверг, Наталия проведет через каналы черной хроники быстрое расследование по поводу Мирей, не упоминая «Омнибус».
Ульрих тоже роет землю носом с помощью своих информаторов во Франции.
Ди эрсте колонне марширт, ди цвайте колонне марширт…
Бэр узнает о Яковлеве и непременно скажет: лечу на похороны.
А Виктор? Наутро, через несколько часов, с утра в четверг, с сердцем не на месте, не хотелось бы, но придется усаживаться за агентский стол.
Там, как помнит, первыми будут ненужные корейцы. Но после корейцев придут нужные болгарцы.
Решить дело с алчным «ЗоЛоТом». Может, можно поторговаться? Да! Договориться о новой встрече в пятницу, когда приедет французская адвокатесса. Она и поторгуется. Хорошо, что часть документов я уже заранее перевел на французский. Француженке потребуется время их посмотреть. Значит, пятничную встречу назначим на вторую половину дня.
Единственное, что я точно знаю, — что не пойду на четверговый ранний завтрак с членами комитета Иерусалимской ярмарки в 9.30 в «Хессишере». Пусть идет Бэр. Раздуваясь, принимать комплименты по поводу триумфального выступления накануне. И планировать следующую гастроль — на Иерусалимскую ярмарку. У Бэра в последнее время бывают припадки самолюбования. Ему уже шестьдесят семь. Начинаются слабости и странности. Забывает, с кем и о чем говорил. Трижды одно и то же мусолит. Нестабильные настроения. Полагается на действия и поступки Виктора. Но случаются и мелочные проверки. Ладно… Важно, чтоб не болел, не разрушался, не становился рамольным. Потому что летать по миру в качестве Бэровой свиты, с клизмами и капельницами будет не такое уж великое удовольствие, подытожил уныло Вика, поворачивая с площади на Кайзерштрассе.
Виктор в последнее время все активнее сопровождает Бэра. Он лучше Бэра знает подробности и детали Бэровой работы. Он проводит встречи почти как Бэр, на смеси интуиции (меньшей, чем у Бэра) и информированности (большей). И тем не менее самые лучшие результаты он выдает, лишь когда работает в паре с Бэром.
