— Папа мерз на работе. Зимние разводы. Шесть часов утра — это ночь. На зоне прожектора могучие, но не выдерживали, электричество гасло… Страшно бывало тогда… Накинутся, разорвут. В колючке ведь тоже электричества, значит, нет. И зэка могут бежать по-любому. А отцу на ихнее место, выходит, сесть.
И так до самой Мальпенсы Люба Виктору, как Клавдий отцу Гамлета, вкапывала в ухо язвительный яд подробностей, не имеющих общего знаменателя. Виктор знал свой организм: от ярких и бессвязных рассказов, в которых невинно излагаются мрачные факты с простодушной подкладкой, у него заболевает голова и подскакивает температура.
— А кто в том лагере сидел, где охранником ваш папа?
— А кто, ну заключенные сидели. Нагнали немецких инженеров налаживать наш завод. Им в шарашку привезли и Шмайсера…
…Да, совершенно так и было! Виктор помнит от Ульриха. Ульрих в сорок девятом именно в ижевской шарашке разбирал трофейную сложную аппаратуру с шифрованным доступом.
Любин, значит, отец был Ульриховым вертухаем? Неужели?
Может быть, и так, и даже вполне вероятно — так.
Ульрих рассказывал, что Шмайсер саботировал все что мог, на СССР работать отказывался, ссылаясь «на отсутствие специального образования и неумение самостоятельно конструировать», вследствие чего получил запись в карточке «ни на каких работах завода использован быть не может», и его сактировали. Умер голодом.
Вот и Люба о том же: кормежка у заключенных была неважнец. Венгерские военнопленные мерли. Венгры потом, уже после конца СССР, поставили своим землякам памятник. И какие-то другие могилы есть рядом у Любы, у дома деда, в Удмуртии. Приезжали по этим делам немцы, итальянцы, венгры. Люба тогда работала на спецквартире. Ну, о спецквартире она еще расскажет.
Ну вообще это разве интересно? Что ль Виктору по работе интересно? А что, он тоже с заключенными работает?
…Виктор не вслушивался, а размышлял. Ульрих давно ему советовал взяться за тему «Иностранные спецы на трофейных заводах». Обещал помочь консультациями. Множество связей протянуть от этой темы к сегодняшней Европе. Это интересно и перспективно.
Вот только архивы закрывают, секретят, цензурят в России все герметичнее. Как может развиваться в таких условиях история, соперница времени, хранительница содеянного, свидетельница прошедшего, поучательница и советчица настоящего, провозвестница будущего? Мало того, что и в годы крепкой власти, и в годы перемен «верха» лупили по архивам как кувалдой по фарфору — фальсифицировали, затирали, затаптывали, замыливали, — так теперь еще и отправляют документы на свалки. Вот, к примеру, год назад были упразднены федеральные архивы исполнительной власти. Хотя Фрадков недавно подписал какое-то распоряжение к указу, чтобы до поры хранили все же фонды, не сдавали так уж сразу в макулатуру.
А Люба все перематывала с веретена Парки на клубок своего рассказа бесконечную нить заурядной судьбы.
…Неуемная любовь отца к Ленину. Он очень хотел иметь сына Владимира. Но первый Вова не жил, умер в девять месяцев, а второй младший Вова тоже, видимо, на невезение родился. Он после армии сел — убил кого-то по пьяной ссоре, — и самого прикончили на зоне. И отец, странное дело, в тот же год скоро умер тоже. Вернее, пропал без вести, замерз зимой в лесу, так и не нашли. То есть нашли такое, что не имело смысла хоронить. Отец вообще-то делал самогон хорошо, Люба сберегла, и это единственная память, могилы нет же, две бутылки. Отцова память. Возила и на Украину с собой, и в Италию привезла, но только одну бутылку, вторую сохранить не удалось — отняли мужики, распили. Она слезами умолила вторую у нее не брать. Единственная память от отца, ведь даже и могилки нет, а только вот бутылка вот эта. Везде ее возит, и посейчас в чемодане у Любы в камере на дне лежит.
Сестра на завод звала работать, сама работала на штампах. Опасная работа — там всем руки отрывало. Сестре повезло, она и посейчас с руками. Но лимит оказался враньем, ей квартиру и не дали, а на съемную квартиру муж однажды из Ижевска приехал погостить — вот Игореша и родился. И кончился сразу и Надин лимит, и все их надежды на квартиру, Наде пришлось вернуться в Ижевск. Потом у нее второй сын родился, назвали Вова, так что он не жил. Он попал под машину в детском возрасте…
…Виктор слушал ужас этот доверительный и подскуливал в душе. Согласился подвезти, так за это полагаются потоки абсурда ненужного? И глазу не на чем отдохнуть… За окном миланщина: ажурные стеночки по периметру складов, яркоокрашенные лебедки, насыпные горы. Это после войны вывезли из центра руины от бомбежек, создали рельефы для скоростных спортивных спусков. Отжившие фабрики с расколотыми окнами ждут превращения в выставочные галереи, в молодежные центры. Тут же выставка-продажа бетонных каких-то локулов кладбищенских, а может, развлекательных теремков для детворы.
