…Любина повесть меняла направление. Главной темой становилось не социальное, а женское. Люба всегда была красивей всех. На танцах в Ижевске, жили в новом Ленинском районе на том берегу Ижевского пруда, это как будто отдельная деревня, все всех знали, она парней отбивала у старшей сестры, та просила в иные вечера на площадку не приходить, и если Люба вечерок пропускала, то это сестре Наде было в плюс. Но Люба выскочила замуж поперед двух сестер. Первого своего мужа Бурова любила очень. Он женихом, бывало, уже под домом стоит, а она, чтобы хорошо выглядеть, голову моет, часто шампуня не было, ну так стиральным порошком «Славянка» или «Лотос». Мыла голову хоть и два раза в день. Бурова обихаживала, он всегда был стираный-глаженый, она его стригла, берегла. Но пил. И с соседкой застала, когда домой не вовремя пришла. Надо было развестись. С Буровым имущество пополам — тебе наволочку, и мне наволочку, тебе шифоньер, и мне шифоньер. Он потом никогда про дочерей не узнавал и сам их видеть не являлся. Сказали, замерз по пьяни года через два или три.
Сама Люба с семьдесят третьего, со своих восемнадцати лет, и до самого конца Советской власти проработала электриком на Ижевском машиностроительном заводе, который (вполголоса) следовало бы звать по правилам Ижевским оружейным, о том и знают же все. Только по международной обстановке получалось, что нельзя было это вслух, так «машиностроительный». Завод знаменитый, подруге недавно звонила, подруга сказала, скоро на двухсотлетие будет торжественный молебен и сам патриарх Алексий справлять этот молебен из Москвы прилетит.
Во времена Советской власти, считалось, выпускали сельхоз-инвентарь, мебель и другую гражданскую продукцию. Мирные рельсы. А люди знали, работали на военку. Делали магнетроны. Снаряды делали и автоматы. Только плохо, что у Любы начался ревматизм. В цехе давали путевку каждый год. Вобще жизнь была классная. Ездила в Судак, в Ялту отдыхать. Там видела море. Там было классно.
Мужчины любили сильно за характер…
— Я думаю, все-таки за красоту, — вяло перебил Виктор, тут уж промолчать было бы жутко невежливо.
— Это уже когда завод кончился, с девяностых. Ну и пошла работать на спецквартиру, тогда было это не положено рассказывать. Платили хорошо, работа очень спокойная — сидишь на этой спецквартире да ждешь гостя с Москвы или каких-нибудь с комитета, с центра. Поддерживаешь спецквартиру в порядке, себя саму тоже. И там сидела, смотрела телевизор и чай с вареньем пила. А приезжали гости, умела принять по-особому. Порошок там дать, банки поставить, спину растереть да и просто настроение поднять ласковым словом. Были такие, кто давно из дому в отъезде. Им носки, бывало, постирать, пуговицу пришить. Покормить обязательно. Ну и еще прочее своим путем, понятно. Почти все они… Ну а ясно, от жены сколько дней далеко. Эти командировки бывали у них на объектах и по месяцу.
В общем, работала бы и работала сколько бог послал. Да, как назло, явился в Ижевск этот Динар. Горячий такой румын. Так называли — румыном. Но по-Любиному, цыган. В ранние времена, пока сильнее любила, звала его Маугли. Дикаренок такой, румын, цыганенок, на одиннадцать лет младше. Увидел в автобусе, пошел за ней от остановки. Было невозможно не пустить, настырный. Хорошо, что девчонок не было дома как раз. Это было утром, и девчонки в школе.
А так, по жизни, возил товар на базар на ижевский. Сперва он только приезжал раз в месяц. Пока так, хорошо. Совмещала Маугли со спецквартирой. А потом он начал справки наводить и заставил Любу с работы уйти. Потребовал, чтобы шла торговать на базаре «Металлург». Начались кооперативы и частная собственность.
Что делать, взяла расчет, пошла торговать. А это стыдно. Все ее знают, много людей с завода приходило. Видели, что торгует, — головы не поднимала, куталась.
Дальше Динар этот стал наезжать в Ижевск чаще и стал жить — у Любы после размена с Буровым сначала имелась однокомнатная, а потом уже она себе получила от завода снова в Ижевске двухкомнатную квартиру. И две дочери. И две собаки и две кошки — некоторых сам Динар приносил, потом бросал, она выхаживала. Потом Динар зарезал собаку, собака ночью повизгивала (сны ей снились). Вывел из квартиры на пятый этаж и прямо на лестнице зарезал. Пришел и велел кровь замыть. Тогда Люба начала понимать, что с Динаром страшно. И потом в деревне молдавской страшно дрались они с братьями, с отцом. Их четверо, все огромного роста — кидались друг на друга — черные, жгучие. Свалка, страх. Свекровь их не смогла растащить, упала, спазм в горле, пена. Тогда перестали, а то и в ножи.
