Виктор удивился, что Антония не удивляется на «ударников», но сообразил, что у нее отец профсоюзник. Поэтому она удивляется на «вешать». Русский у нее — пассивный — был не так уж скуден. Все-таки нахваталась. Хотя норовила вставлять к месту и не к месту «обдолбаться», «крейзануться» и, о ужас, называла Виктора «чувачок». Пришлось это пресечь. Обучалась она, впрочем, быстро и весело.
Она тут почти год. Перед этим был год невнимательного ученья на русистике в Падуе. Объясниться могла, но плоховато разбирала русскую речь. Виктор то и дело переводил сам себя нетвердыми итальянскими и — где требовалось — французскими выражениями. Осторожно, чтобы не застрекотать по-французски чересчур лихо для простого студиозуса московского вуза.
Хорошо, успели уйти вовремя. И не выкатилась орава его гавриков из Интурбюро и не заблажила: «Он швейцарец! У него этих маек вагон!» И не помешала ему накрепко продать Антонии свою взволнованную душу за нагретую хлопковую беспримесную майку с надписью «Роллинг Стоун».
После прогулки по ВДНХ до «Космоса» — только перейти площадь. Номер в «Космосе» был ему выделен с июня. На достроенном этаже. На других еще слышался сверлеж. У него был, естественно, угловой номер. Почему естественно? То есть это для Виктора сегодняшнего естественно. А тогда он как-то не думал, отчего всех иностранных сотрудников селят в угловые номера. Нет, конечно, знал, что слежка ведется за всеми обязательно… В Викторовой глупой голове просто дважды два с четырьмя не сопрягалось. То, что ясно даже младенцу. Провода прослушки были протянуты по специально оборудованным каналам в угловых стволах с первого до последнего этажа.
В прочих номерах ошивались с коньячными флягами и с мешками под глазами опухшие от безделья чекисты. Ради экстраординарной показухи их понавезли со всего СССР. Эти были до единого кавказские. На Виктора и Антонию зыркнули пронзительно-страшно все — и топтуны, и востроглазая вертухайка. Но Виктор, как проживающий интурист, имел священное право нарушать местную мораль и водить гостей. А Тошенька вытащила из наплечной сумки яркий, как плод граната, итальянский паспорт. Так что и она была впущена без возражения в Эдем.
Виктор добросовестно развернул общую тетрадь, дал ей ручку, задиктовал вероятные вопросы итальянских туристов вместе с переводом их на русский и даже с гипотетическими ответами советской стороны: «Какое время показал (показала)…? Какая высота телебашни? Соревнования будут передаваться в прямой трансляции? Сколько зарабатывает в месяц рабочий? Начальник цеха? Дайте ему, пожалуйста, что-нибудь от головной боли, от бессонницы, от простуды. Он хотел бы запломбировать зуб. Как очищают город от снега? Какой удой от одной коровы?»
Лоб Антонии морщился. Как выяснилось, Тоша не над сложными выражениями русскими так корпела, а напруживала мускулы ума, чтобы угадать, может ли этот тип оказаться хотя и симпатягой, но все-таки доносчиком или провокатором… «А он однажды продал всех подряд»? Нет, ну не должен был Виктор оказаться сексотом! Ведь она же сама его в толпе нашла!
В конце занятия она стянула свитер, выпрямилась, и не успел Виктор ахнуть, как через голову вслед за свитером слетела серая роллингстоуновская майка. Все как обещано… Грудь у нее была такая молодая, что стояла конусом. Майка была не «Роллинг Стоунз» — группы, а «Роллинг Стоун» — журнала. Это подумалось Виктору параллельно с основной мыслью. Даже не мыслью, а обмиранием.
«Ну и педант же я, — выругал он себя. — В такой момент…»
А потом, конечно, перестал рефлексировать.
Счастье началось, продолжалось и не портилось. Все время было — их собственное. В первый месяц, в ожидании Олимпиады. Следующий месяц оказался, как и ждалось, колготливым и подневольным. А июнь тек без внешнего надзора. На угловые провода они плевали. Нет, просто о них не думали. Напрасно, как показала жизнь. Что до родителей — Антония никогда не отчитывалась перед семейством. Все выверты итальянских семидесятых: и звонкий феминизм, и «открытые союзы», и равенство полов, и «Государство и анархия», и «О насилии» Ханны Арендт вперемешку с «Кросби, Стил, Нэш энд Янг», Леонардом Коэном, Джейн Фондой, Анджелой Дэвис и Руди Дучке — все это клокотало в ее юной голове вперемешку с острейшим, неподдельным счастьем начала взрослой жизни и полнейшего совпадения потенциалов, предпочтений, привычек, принципов, придурей и причуд.
— Это как мы с тобой понялись сразу, хотя ты притворился комсомольцем. Природу не обманешь.
— Да будь я и комсомольцем самым идейным, все равно попытался бы тебя обдурить. Или сам тебе сдаться. И попасть в твою сладкую темницу. Темница — Цвингер по-немецки. В твой бастион, в циммер, в цимес. Ты моя сахарная девочка.
— Ох, не надо про сахар. Я ведь внучка сахарозаводчика. Пожалуйста, не говори про сахар. Орудие оглупления масс, подчинения и властвования. Оружие правящих классов. Создание зависимости у плебса.
