– А… – Она снова отодвинулась от него. – Теперь я вижу, что цыганское радио не брехало, ты и в самом деле идейный рома. Но все равно я тебе не советую, Будулай, спешить. Еще неизвестно, может быть, и тебе сейчас еще больше, чем мне, нужна моя помощь. И я, кажется, знаю, чем смогу тебе помочь. Не хуже, чем та хитрая казачка, которой ты нашим цыганам теперь на всю ночь голову забил. Не бойся, ничего плохого я о ней не хочу сказать, раз она твоему сыну заменила мать. Но если эта казачка его подобрала и отпоила своим молоком, то теперь уже, может быть, пришло время, когда ему больше нужна своя, цыганская мать. Чтобы она лучше помогла ему для будущей жизни свою природу открыть. – И безошибочно перехватывая в темноте движение Будулая, она поправилась: – Ну, если не мать, то можно это и каким-нибудь другим словом назвать. Никто, конечно, не собирается его от этой колхозницы отрывать. Но и не должен же он теперь из благодарности к ней себя на всю жизнь к деревенской жизни приговорить. Во всяком случае, уже не такая малограмотная женщина ему нужна, а городская, чтобы она помогла ему для будущей жизни и образование получить, и все остальное. – И, опять подстерегая протестующее движение Будулая, она опередила его: – Знаю, что ты сейчас обо мне подумал. А я и не хочу скрывать, что не от какой-нибудь своей доброты твоего сына вспомнила сейчас. Я, Будулай, слишком добрых людей не люблю; по-моему, лучше от них подальше быть. Еще нечаянно и сам как-нибудь заразишься от них этой добротой и начнешь не так, как хочешь, жить, а, как все другие, лямку тянуть. Гораздо лучше, по-моему, когда люди не этой ненадежной веревочкой связаны между собой. Вот почему и твоего сына я вспомнила, Будулай. Если бы не нужда, мне бы его можно было еще сто лет не знать. Я в тебе нуждаюсь, Будулай, и если ты сегодня согласишься мне помочь, то завтра и я сумею тебя отблагодарить в том, в чем ты, по-моему, нуждаешься больше всего. Я ведь, когда тебе вздумалось перед нашими глупыми цыганами свое сердце открыть, прислушивалась не только к твоим словам, но и к твоему голосу, как он каждый раз спотыкался, когда ты имя своего сына называл. И я, кажется, знаю, что тебе теперь больше всего нужно для жизни. Хоть ты и не хочешь в этом признаться самому себе, а больше всего боишься, как бы не обидеть эту свою казачку. Что же ты на все это мне скажешь, Будулай? Только не спеши и, прежде чем отказаться, подумай хорошо.
Будулай молчал. И что он мог бы ответить ей? Во всяком случае, она была откровенна с ним. Не скрывала за какими-нибудь лишними словами то, чего хотела от него. Но и вряд ли ему было бы теперь под силу разубедить ее в чем-нибудь. Она знала, что ей нужно от жизни. Ему всегда было жаль людей, которые своими же руками и уродовали свою жизнь, а она еще молодая была. Единственно он мог сказать ей:
– Сына моего, Тамила, ты здесь зря вспомнила. И ты опоздала уже.
Она немедленно поинтересовалась:
– Почему?
– Потому что он уже не такой, чтобы его можно было заставить одну мать на другую поменять.
– Сколько ему теперь?
– Уже двадцать почти.
Она согласилась:
– Да, поздно. И, кроме этого, ты больше ничего мне не скажешь, Будулай?
– Ты же не хочешь, чтобы я тебе лекции читал.
– Не хочу. Я и сама хорошо знаю все то, что мне могут сказать. Что-нибудь наподобие того, что женщина я еще молодая и даже красивая, но вступила на опасный путь. И это меня не может привести к добру. Так, Будулай?
– Может быть, и так.
– Вот это-то и скучно. Я когда и сама себе начинаю все это говорить, меня тоска берет. И не за этим же я к тебе сюда пришла. Как я понимаю, мы с тобой не договоримся, Будулай?
– Не договоримся.
– И это все, что ты можешь сказать?
– Все.
– А может быть, ты все-таки захочешь на закуску мне лекцию прочесть. Так и быть, валяй.
– Нет.
– Почему же? Ведь ты же, Будулай, умеешь так заговаривать своими жалостливыми словами доверчивых цыган, что потом они и заснуть не могут. Видишь, еще и сейчас слоняются по оврагу, как овцы без пастуха. Ты и меня своими словами о потерянном и найденном сыночке сумел так разжалобить, что еще немного – и потекла бы заграничная краска с моих ресниц. – Голос у нее упал. – А может, и правда, Будулай, нам с тобой лучше будет договориться так, как ты подумал, когда я пришла к тебе. Я, конечно, здесь твоего Ваню совсем зря приплела, прости меня. Мне теперь без твоей помощи с этими овцами ни за что не справиться, и я совсем потеряла разум. Мы с тобой люди взрослые, и я уверена, что потом ты не будешь жалеть. У тебя правда с тех пор так и не было жены?
