– Только ты тогда не забудь меня на свою свадьбу позвать. Я на свадьбах давно не гулял, а на твоей очень даже не прочь. Несмотря на протез, буду плясать. Смотри, Клавка, не забудь.
– Не забуду. Но сперва, дедушка Муравель, мне еще нужно дожить до своей свадьбы. А ты как, Громушка, считаешь, доживем мы когда-нибудь до нее или нет? Если ты сейчас ответишь мне, у меня, может быть, и еще что-нибудь найдется для тебя…
– Я к тебе, Клавдия, по-серьезному, а ты обратно за свое. Ты мне за это время совсем испортила жеребца. А потом, когда на военной легковой машине завеешься в город, мне, значит, надо будет для него каждый день по кило сахару покупать, да? И как ты его ни задабривай, он тебе все равно не ответит, это ты себе сама должна отвечать. Я бы на твоем месте думать не стал, полковники у нас под яром не валяются… Не до смерти же тебе горько-соленой вдовой доживать.
– Ничего вы не знаете, дедушка Муравель.
До чего же иногда похожи бывают лошади! Но и такого совпадения не может быть. А что, если…
И, заложив два пальца в рот, Будулай лишь слегка, почти неслышно свистнул, как всегда это делал на конезаводе, когда ему нужно было вызвать из табуна Грома. И тут же сам с головы до ног затрепетал, явственно услышав восклицание:
– Гром, ты куда?
Другой грозный голос закричал:
– Эй, Гром, не балуй! Ну-ка назад!
Отделившийся от табуна Гром кособоко нес Клавдию через скошенное кукурузное поле к лесополосе, и ей не под силу было удержать этого полуобъезженного коня, повинующегося властному, только им услышанному зову. Напрасно она уговаривала его, цепляясь за гриву руками:
– Ну куда же ты, Громушка, куда?
А Будулай до этого уже совсем почти согласился поверить, что так и не бывает на земле счастья и люди только бесполезно гоняются за ним всю жизнь. И это Гром нес ее к нему, все более вырастая на закатном небе, в то время как она протестующе спрашивала у него:
– Куда же ты меня несешь, Гром? Да что с тобой?!
И все-таки Клавдии удалось справиться с ним и отвернуть его опять к табуну всего в двадцати шагах от Будулая. Но и не мог же Будулай теперь с этим согласиться, когда то, к чему он с такой силой стремился, было уже от него совсем близко. Ему оставалось только навстречу шагнуть и окликнуть ее. И он уже поднял руку, чтобы сделать это, но не смог. Ноги у него вдруг стали так тяжелы, как никогда в жизни, а горло как будто сдавило обручем. Странная и страшная немота вдруг овладела им. Ни руки, ни ноги, ни голос не повиновались ему. Его счастье проносилось мимо него, а у него не осталось сил, чтобы протянуть руку и взять его. Только дробное эхо конских копыт, удаляясь по насухо затвердевшей дороге, замирало внизу под склоном.
Но разве не бывает и так: после неслыханно трудного подъема взойдет наконец на желанную крутизну человек и ляжет. В самый последний момент уже не хватит у него сил даже для того, чтобы, оглянувшись, ощутить всю высоту своего счастья.
Еще не рассвело, а лишь начал угадываться за Доном лес, когда из осеннего густого тумана, из степи вырвалась перед хутором на развилок дорог одинокая бричка. Лошади так и забушевали в постромках, когда ездовой заломил им головы вожжами.
По дну брички шарахнулись от борта к борту смуглые головки спящих детишек.
Мать испуганно пересчитывает их, набросилась на ездового:
– Ты что, коней не можешь удержать?!
– Сама бы попробовала. Кабы она немного привыкла ко мне, – огрызнулся он, озираясь.
– Куда ты хочешь повертать, Егор? – с беспокойством спросила она, когда он потянул было за левую вожжу. – А как они наперерез?
Но когда он потянул за правую вожжу, она испугалась еще больше:
– Нет, туда нельзя.
– Ты у меня погавкаешь. – И, оборачиваясь, он щелкнул у нее над головой кнутом так, что она взвизгнула, закрывая собой детей.
Казалось, только этого и не хватало ему, чтобы прибавить решимости, он потянул за левую вожжу. Но едва только лошади стали повиноваться ему, как он тут же круто осадил их.
– Тут что-то лежит.
– Это что же еще тут может лежать… – начала она, но он оборвал ее:
– Молчи. – И, пошевелив кнутовищем что-то у колеса брички, тут же отдернул кнут. – Надо, Шелоро, поскорее отсюда. Тут нехорошим пахнет.
И он опять уже занес над лошадьми кнут, если бы не женское любопытство ее:
– А вдруг как это с машины потеряли мешок?
– Как же, потеряют…
Но она уже перекинула ногу через борт брички.
– Дай-ка мне твой фонарик. – Круглое желтое пятно, вспыхнув у нее в руке, прошмыгнуло по дороге, и теперь Шелоро вдруг сама шарахнулась прочь от того места.
– Это человек лежит.
– А я что сказал?! Это тебе не за краденую кобылу отвечать. А ну-ка скорей в бричку.
– А может, и какой-то пьяный до дома не дошел.
Всхрапывающие лошади рвали из рук Егора вожжи. Но женское любопытство снова одержало верх. Пятнышко света еще раз вспыхнуло у колеса брички, и тут же своим возгласом Шелоро погасила его:
– Это он!
– Кто?
– Будулай!
Егор громко возмутился:
– С чего бы это Будулаю пьяному поперек дороги лежать?
– Нет, он, Егор, не пьяный, он, должно быть, с седла упал, когда к сыну спешил. – Она всхлипнула. – Проклятые деточки!
