– Тогда тут и мотоцикл должен быть.
– Вот он. – И неизвестно было, чему вдруг так обрадовалась она, когда на дороге опять засветилось пятно. – И рубашка на нем моя. Живой он.
– Из-за него нас теперь в два счета могут догнать.
– Но и не бросать же нам его тут в степи. – Она уже взяла команду в свои руки. – Ты бери его за плечи, а я – за ноги. А на конезаводе мы его Насте сдадим. Она и его сыну отпишет.
– А мотоцикл, значит, бросим?
– Нет, ты поедешь на нем, а мне дай вожжи.
– Тебе их не удержать.
– Не первый раз. Только ты следом поезжай.
Все так же беспробудно спали их дети, безвольно болтая головками, когда отец и мать перекатывали их, высвобождая место в бричке. И вот уже мотор мотоцикла застрекотал в безмолвной степи.
Лошади опять метнулись в постромках.
– Я вам побунтую! – Кнут Шелоро заходил по их спинам. – Какая же, Егор, она краденая, если ты взамен свою оставил?
– Ты ей получше голову крути, а то еще не хватало, чтобы заиграла она.
– Я ей заиграю!
И тут же, будто наперекор этим словам, гнедая кобыла, шедшая в упряжке справа, огласила степь своим ржанием. Качнувшись вперед, Шелоро стегнула лошадь кнутом между ушей, и рыдающий звук застрял у нее в горле. Совсем коротко, слабо продрожал и замер.
Но оказалось, что все-таки он услышан был. Из-под горы, где зоревал в конюшне табун, донесся по предутреннему воздуху другой точно такой же звук, только более грубый. Как будто где-то ветер зацепился за басовую струну и она прорыдала над степью.
Нечасто теперь можно услышать это рыдание в степи.
Своя жизнь у ночной степи. Даже с отдаления можно безошибочно узнать, что это далекое задонское сияние – от машин, которые всю ночь шастают по асфальту из Ростова в Цимлу и обратно. Если прислушаться, можно уловить и сплошной однотонный гул. А ближе, между асфальтом и Доном, какие-то охотники опять, должно быть, умудрились поджечь на озерах камыш, выгоняя из него секачей. Но может быть, это переметнулся огонь на камыш со стерни, которую трактористы осенью зачем-то выжигают за собой. Ветром наносит оттуда соломенную гарь.
Над палубой раздорского парома, который медленно движется через Дон к левому берегу, тоже плывет легкое розовое свечение от стоп-сигналов автомашин. Ему пересекает путь целый венок света над полуночным рейсовым «омом». Но вот и над паромом, уткнувшимся в левый берег, так же ослепительно вспыхивает и двумя большими рукавами протягивается в Задонье, раздвигая мглу. Автомашины, съезжая с парома, одна за другой включают фары, нащупывая дорогу, по которой им нужно будет ехать дальше, вглубь табунных степей.
Когда-то ездила по этой дороге и Клавдия Пухлякова. Давно это было.
Еще тише, чем всегда, стало в хуторе, не стояли в простенках домов, под заборами и в садах амфибии и рации. Не носились по уличкам в облаках красной пыли мотоциклы. Не зазывали с наступлением сумерек на танцплощадку девчат трубы курсантского духового оркестра.
И у ревнивых мужей не осталось больше причин гоняться вокруг дома за женами с жердинами, выдернутыми из огорожи, а у жен их – делиться через забор с соседками тем, о чем так бы хотелось узнать их мужьям. Только и развлечения, ненароком оглянув живот соседки, прикидывать и сопоставлять, не с того ли самого дня начал он округляться у нее, когда председатель Совета привел к ней на постой бравого старшину или же совсем молоденького, с цыплячьей шеей, курсанта.
Одна лишь Катька Аэропорт не испытывала ни малейшего поползновения втягивать под чужими взглядами или же прятать в оборках платья свой живот и другим не позволяла заноситься.
– Вот скоро мы с тобой, Тамарочка, и ровесников дождемся, – с преувеличенной бурностью начинала она выражать свою радость той, которой, по ее мнению, пора уже было указать место, чтобы она не слишком выхвалялась благополучием своей семейной жизни.
– Ты, Катька, совсем сбесилась, – оглядываясь, шипела на нее подружка. – У меня, слава богу, муж есть.
Катька Аэропорт хохотала:
– Мужья, Томочка, на то и существуют, чтобы с квартирантами в подкидного дурачка играть.
Клавдии же Пухляковой она однажды повинилась:
– Вот только чего не знаю, того не знаю, с той ли это ночки, когда я моего рыжего сержанта попросила помочь мне койку от духоты в сад вынести, или когда позвала твоего Ванечку проводку в летнице починить.
– Смотри, Катерина, не забрехивайся, – пригрозила ей Клавдия.
Катька Аэропорт охотно пошла на мировую.
– Успокойся, безгрешный твой Ванечка, как молочный теленок. Он даже собирался от меня в окно сигануть. Правда, намерялась я его в тот день невинности лишить, да твою материнскую гордость пожалела. А не надо было. – Катька переключалась на мстительную волну: – Вон ты какой хочешь быть, из всех самой чистой. Даже начальники с тремя большими звездочками не смогли твою крепость взять.
Клавдия обещала:
– Когда-нибудь, Катерина, вырвут тебе твой язык.
