Останавливаясь, он оглянулся.
– Будулай.
– Так чего же ты? – Водитель в круглой ондатровой шапке распахнул дверцу кабины. – Едем.
Будулай удивился:
– Куда?
Водитель явно рассердился:
– А это ты лучше меня должен знать. Сам же в правление эту сатану в юбке прислал, на весь район раскричалась, что Тимофей Ильич хочет тебя в ледяной воде утопить, а теперь еще спрашиваешь. Когда эту проклятую моторку грузили, она чуть не придавила меня. Ты что же, и этого переродка берешь с собой? – Водитель опасливо подвинулся на сиденье.
Теперь только Будулай начал понимать.
– Дозор, ко мне! – садясь в машину, приказал он. И после того как Дозор, впрыгнув в кабину машины, устроился у него между колен, оглянулся. Ему показалось, что в угловом окне дома мелькнула тень.
– Ну и жена у тебя! – Опять покачал головой водитель, когда они уже сгружали моторную лодку на берегу правого рукава Дона напротив того места, где даже в самые лютые морозы не замерзала взбаламученная донными ключами вода. – Перед ней даже сам Тимоша как лист перед травой.
– Она мне не жена, – сказал Будулай.
Водитель недоверчиво покосился на него.
– А кто же?
– Квартирная хозяйка.
– Чего же она тогда взбесилась так?
На этот вопрос Будулай не ответил. Он уже стоял в лодке, спущенной на воду там, где бурлили донные ключи, и с веслом в руках взглядом измерял длину промежутка с еще не дотаявшим между первой и второй полыньями льдом. Между ними ему предстояло раздвигать перед моторкой веслом зеленое рыхлое крошево.
Но пока, на чистой воде, мотор с первого же запуска взял скорость. На корме лодки, по-волчьи подняв уши, сидел Дозор.
После того как отклокотала между деревьями и сплошным гладким зеркалом сомкнулась вокруг острова полая вода, лесовозам с бензопилами уже не подъехать было к нему ни с правого, ни с левого берега Дона, но от этого не убавилось, а скорее даже прибавилось беспокойств у Будулая. Едва лишь оделся листвой лес и установилось тепло, по субботам и воскресеньям стали скатываться к Дону на выбеленные до серебряного блеска солнцем песчаные косы из Шахт, из Новочеркасска и даже из Ростова на «Москвичах», «Победах», «Волгах» и «Жигулях» изнуренные духотой люди, по обоим берегам натягивать красные, синие, желтые и всех других цветов палатки, плавать вокруг на пластиковых и надувных лодках и варить на разожженных в корнях дубов и верб кострах уху под неумолчную музыку транзисторов и магнитофонов.
При объезде острова на моторке и при обходе его с ружьем на плече неоценимую услугу оказывал Будулаю тридцатикратный цейсовский бинокль, однажды вдруг блеснувший ему своими линзами из-под черного бурьяна, давно уже затянувшего собой старый окоп. Под кровлей бурьяна бинокль сохранился так, что стоило Будулаю, обтерев его рукавом, поднести к глазам, как сразу же придвинулись вплотную и пологие в курчавой зелени виноградных садов склоны правобережья, и многоцветное стадо автомашин на правом берегу Дона, и весь, как из раковины, вылупившийся из-под суглинистой горы хутор. Сразу же удалось Будулаю найти линзами «цейса» на самом выезде из хутора в степь и тот дом, в котором жил он теперь на квартире у Клавдии Пухляковой. Правда, до этого он и без бинокля всегда безошибочно находил его с острова, даже по вечерам, когда у Клавдии дольше всех не гасли окна. Будулай уже знал, что Клавдия, засиживаясь до полуночи, вяжет из овечьей шерсти или теплые носки для своего сына, который отбывает теперь кадровую службу в армии, или свитер для дочери, которая жила с мужем где-то в архангельских лесах.
Но с наступлением тепла, пробегая биноклем вдоль хуторского берега и задерживаясь на знакомом голубом пятне ее дома, он теперь уже мог увидеть ее и во дворе, особенно по субботам и воскресеньям, когда она или что-то готовила на летней печке под акацией, или выгоняла с огорода соседских кур, или, достав из сарая тяпку, начинала выпалывать на грядках огорода и между деревьями сада траву. Он хорошо знал, что и на огороде, и в саду ею давно уже все до травинки было выполото, подбеленные известью стволы вишен, яблонь и груш стояли как перебинтованные, пора бы хозяйке и отдохнуть хотя бы в воскресенье. Уйти от духоты в дом и полежать там в прохладном сумраке или же просто посидеть под козырьком крыльца на ступеньке. Будулай помнил, как даже цыганки в такую жару находили время, чтобы поспать в тени шатра или прямо под бричкой. Видел он, проплывая стеклами «цейса» по улицам и проулкам хутора, что и местные казачки, когда сгущалась духота, побросав под деревья тяпки и грабли, спасались в куренях или спускались от нижних калиток к Дону, громко переругиваясь там с приезжими отдыхающими из-за того, что по всему берегу не найти свободного места. Даже с острова можно было расслышать, как честили их казачки за то, что некуда наступить, не обрезав ногу об консервную банку, и за то, что эти дикари даже ленятся засыпать песком после себя, когда от бормотухи и шашлыков их то и дело гоняет в кусты…
