– Не беспокойся, Галя. Иван надежный парень, хоть и моложе нашей дочери. Но они любят друг друга – и это сгладит разницу.
– Ты думаешь? Да, Мария засиделась. Все из-за меня. Был тут один. Цветы ей дарил, конфеты дорогие. Завербовался на Север и Марию с собой звал. Да куда же она от меня? – Галя вздыхает. – Хорошая у нас с тобой дочка выросла, Будулай. А вот сынок… – Она снова вздыхает. – Сынка у нас Господь отнял, царство ему небесное. Нет, ведро я тебе не отдам, – говорит она уже совсем другим тоном. – Еще не хватало, чтобы ты дома корову доил, а потом шел в кузню молотком стучать. Не твое это дело. Твое дело взять кружку и подождать, пока я налью тебе парного молока.
И вот уже Будулай опять в кузне, у наковальни, освещенной пламенем. Его будущий зять, Иван, за молотобойца. Опять между ними идет тихий неспешный разговор.
– Не могу ответить на твой вопрос, Иван, потому как сам не знаю. Что-то я совсем отбился от берега. Я уже одному моему помощнику, только не русому, а черному, как грач, обещал, что больше никуда не тронусь с места, и не сдержал своего слова. Вон меня куда занесло.
– Места у нас здесь хорошие – степь. Можно хоть коней, хоть овец разводить, – говорит ему будущий зять.
– А жить мы где будем? Вернется прежний хозяин, и надо будет ему этот дом отдать. Конечно, подремонтировать его придется к тому времени. А нам так или иначе нужно уезжать.
– Зачем же уезжать? У нас дом большой, будем все вместе жить.
– Это с кем же вы собираетесь жить? – вдруг с порога раздается голос. Маша в полушубке, раскрасневшаяся от мороза, стоит на пороге настежь распахнутой двери. В проем двери видны запряженные парой лошадей сани. – Еду в Красный Кут роды принимать. Мать передала вам по жареному цыпленку. Ешьте, пока не отощали совсем.
Она отдает Ивану сумочку с едой.
– Тебе, Маша, уже пора перестать ездить, – говорит Иван. – Проси себе в районе подмену и уходи в отпуск.
– Боишься, рожу прямо на дороге и принесу тебе в подоле? – Мария смеется. – А что, может и так случиться. Я же цыганка чистокровная.
Впервые весело смеется и Будулай:
– Да вдруг сразу двойню. Мальчика и девочку.
Теперь смеются все втроем. На прощание Маша говорит:
– На одной коленке будешь, дедушка, маленького Будулайчика качать, а на другой Галочку.
Еще через минуту дробный цокот копыт раздается у кузницы и удаляется вместе с шелестом полозьев по снегу. Провожающий с порога кузницы Марию ее будущий муж возвращается к наковальне и видит, что Будулай, отвернувшись в угол кузницы, судорожно вздрагивает спиной.
– Надо нам выйти на воздух. Этот уголь совсем никуда – отравиться можно.
Будулай, не поворачиваясь к нему, кашляет и сквозь кашель с перерывом отвечает:
– Да нет, это я сам виноват. Когда-то наглотался другого дыма, еще на войне. До сих пор выходит.
Когда он поворачивается к будущему зятю лицом, тот видит, что оно совсем бледное и глаза как-то странно блестят…
Клавдия Пухлякова снимает с вешалки полушубок. Закутывается в теплый платок, надевает на плечо двустволку и зовет старую собаку, которая дремлет на подстилке в углу:
– Айда, Дозор.
Но Ваня решительно заступает ей путь:
– Я тебя больше не пущу. Не могли никого другого найти на острове сторожевать.
– Меня, Ваня, никто не заставлял.
– За это он, конечно, каждый месяц тебе по почте благодарность шлет, – говорит Ваня иронично.
– У каждого своя жизнь, Ваня. Давай больше об этом не говорить.
– А ты в гости меня возьмешь? – спрашивает Ваня уже примирительно.
– В гости возьму.
Обледеневший лес на острове сверкает под лучами солнца, которое уже высунулось из-за больших деревьев. Клавдия с Ваней по льду переходят через рукав Дона на остров. Серая собака отстает от них, но идет по следу, иногда останавливаясь, торчмя поставив уши и взлаивая.
Клавдия говорит сыну:
– Я своим хуторским браконьерам поразбивала из ружья фары, и они забыли сюда дорогу.
– А не местные наведываются?
– Их еще Будулай отучил от этого дела.
Дорога, протоптанная в снегу, приводит к блиндажу. Ваня входит туда за матерью, осматривается и с удовлетворением говорит:
– У тебя здесь все побелено и прибрано.
Но Клавдия возражает:
– Я ничего не меняла. Как было, так и осталось.
– Нет, мама, этих портретов тут раньше не было. Я помню. Я хорошо помню.
– Знаешь, с ними как-то веселей, – виновато говорит Клавдия. – Конечно, я с Дозором разговариваю, когда обхожу остров, но больше ни одной души.
Ваня медленно переводит взгляд с одного портрета на другой.
– У тебя тогда в кукурузе кто раньше появился? Нюра или я?
– Нюра первая родилась, – говорит Клавдия, помедлив, но не пряча глаз от взгляда сына.
– И никого с тобой не было, да?
– Одна старуха Лущилиха. Но она давно умерла.
Ваня внимательно разглядывает портреты на стенах блиндажа.
– Какого это было числа? – спрашивает он неожиданно.
– У тебя в метрике все записано.
– И неужели там оказались только вы двое?
– Я уже потом узнала, что немецкий танк наехал на цыганскую кибитку и всех, кто там был, раздавил.
– А кто тогда на кукурузном поле сторожевал?
