– Дедушка Муравель. Он теперь уже совсем старый. Заговариваться стал. Да и пора уже. На двух войнах побывал и вина не одну бочку выпил.
– Он все там же, под кручей живет?
– С бабушкой Махорой вдвоем. Это уже у него четвертая жена. Всех остальных схоронил. Несмотря на то что с протезом, выносливый оказался старик.
Вдруг Дозор взлаивает, выскакивая из блиндажа. Ваня хватает ружье и выходит за ним следом. Клавдия вдогонку кричит:
– Не стреляй, Ваня!
Она в тревоге выскакивает из блиндажа.
– Ты, мама, все еще думаешь, что я совсем глупый у тебя, – говорит он сердито. – А я там ротой командовал. И зря не стрелял. Разве можно зря стрелять?
Клавдия вдруг говорит:
– Расскажи, Ваня, как ты в плен попал и что там сделали с тобой. Откуда у тебя такие шрамы на спине? Я видела, когда ты во дворе умывался. В другой раз в доме умывайся – нельзя раздетому на морозе стоять.
– Не бойся, мама, после афганской жары никакие морозы меня уже не возьмут. Твой сын совсем уже вырос, даже постареть успел и больше не собирается воевать.
– Но я все равно боюсь, Ваня. Уже совсем близко воюют. У нас казаки стали с ружьями ходить. Женщине вечером из дому опасно выйти одной.
– Ну вот, а ты собираешься до конца жизни с этой старой двустволкой остров сторожить. Не пущу я тебя больше, мама, сюда. Съезжу в станицу в правление и попрошу, чтобы назначили комендантом острова меня. Сам буду столетние дубы охранять.
– Ни тебе, Ваня, ни кому-нибудь другому я этот остров не отдам, – твердо говорит Клавдия.
– Хорошо, мама, можешь не отдавать, – неожиданно соглашается Ваня. – А у тебя в сумке есть что-нибудь для меня? Давай вместе позавтракаем. Вдвоем. Нет, вчетвером. У тебя здесь и чисто, и тепло, как дома. А когда я его здесь нашел, холодно было. Он так и не узнал меня. Как будто в первый раз увидел. Ты не знаешь, мама, где ему могли так память отшибить?
– Не знаю. Сам он об этом никогда не говорил, а спросить я не решилась. Ешь, Ваня. – Из большой сумки она выкладывает на дощатый столик вареные яйца, печеную картошку, луковицу, пирожки. – Он пирожки с картошкой и с капустой больше всего любил. – Оборачиваясь к двери, она бросает один пирожок помахивающей хвостом собаке. – Лови, Дозор.
– Ну что ж, давай любимые этим драгоценным цыганом пирожки есть.
У Вани обиженное лицо.
– Не надо так говорить, Ваня.
– А как я сказал?
– Он тебе не «этот цыган»…
На конезаводе возле корчмы Макарьевны нет ни одной машины, а только подседланный, привязанный к стволу акации конь. Макарьевна выговаривает главному коневоду Татьяне, которая живет у нее на второй половине дома:
– Ты, похоже, совсем осатанела, Татьяна. Где же это видано теперь одной по степи на лошади скакать?
Татьяна, натягивая джинсы и подпоясываясь широким ремнем, отвечает:
– А что же мне, адъютанта с собой брать? Он и так уже сколько лет за мной как иголка за ниткой. И на машине сейчас по такому снегу не проехать. Мне на всех отделениях до вечера надо побывать. Конематки жеребиться начинают, глаз да глаз нужен.
– Я и говорю – совсем сдвинулась. – Макарьевна крутит пальцем у виска. – От такого жениха отказалась. Он при тебе действительно был как адъютант.
– Я, бабушка, не отказалась, а просто отложила свадьбу.
– И надолго?
– Видно будет. Кто столько лет ждал, еще подождать может.
– Ну да. А там его какая-нибудь городская краля подхватит. Или он сам ее попутно в кабину своего самосвала подберет. Да ты знаешь, от какого жениха ты отказалась? У его дядьки Данилы такие деньги, что он скоро здесь все конезаводы скупит.
– Вот то-то и оно. А для этого ему надо было своего внучатого племянника на главном коневоде нашего конезавода женить. Нет, конечно, Данька в этом ни капельки не виноват. Он еще сам как жеребенок – не видит и не знает, кроме своей Татьяны, ничего. Но дядька его далеко вперед умеет смотреть. Через племянника к коневоду, через коневода к генералу. И так от одного конезавода к другому всю табунную степь скупит.
– Цыганское радио передавало, будто бы он с какой-то германской фирмой хочет тут большое дело развернуть. Чтобы за доллары донских жеребцов и маток во всех странах продавать.
– Мы их и сами сможем продавать. Просто еще не научились.
– Генерал Стрепетов, я слыхала, дюже на тебя надеется, Татьяна. Недаром брешут, будто ты его побочная дочка. Будто он тебя с кем-то пригулял на старости лет. Не надышится на тебя. Я сама слышала на собрании в клубе, как он говорил, что теперь за конезавод спокоен. Хоть завтра согласен тебе с рук на руки передать, несмотря что ты молодая еще.
– Я, бабушка, не собираюсь в начальниках ходить. Не для того училась, чтобы смолоду задницей в мягком кресле сидеть. Я лошадей люблю.
– То-то ты их летом в ставке голяком купаешь. Совсем бесстыжая стала. А шофера проезжают по дороге мимо, останавливают машины и смотрят.
– Пускай, бабушка, посмотрят, – говорит равнодушно Татьяна, надевая тулуп. – Меня не убудет. Теперь по телику с утра до вечера голых показывают, скоро мы привыкнем и дома так ходить.
– Я и говорю, что ты бесстыжая. И спишь голяком. Даже зимой.
