Но нет, какая-то машина подъехала к воротам кладбища, из нее вышел хорошо одетый мужчина. Подошел к Будулаю, положил руку ему на плечо.
– Здравствуй, Будулай. Я тебя долго искал и вот наконец нашел. Думал, что и Галю найду, да вот не успел, – говорит он.
Будулай узнает его почти мгновенно, припадает к его плечу.
– Спасибо, дядя Данила. Спасибо тебе. Как же ты меня нашел?
– Цыганское радио помогло. Я тут за Волгой оставшихся от немцев першеронов закупаю. А мне сказали, что их какой-то цыган кует. Я и вычислил тебя. Кто же еще сможет першеронов подковывать? Ты на всю донскую степь один умел.
– Я рад тебе, дядя Данила.
– Ты теперь здесь совсем один остался.
– У меня есть дочь, дядя Данила.
– Но мне успели сообщить, что она вот-вот замуж выскочит. Это уже отрезанный ломоть. А на Дону у тебя много родичей. И я как-никак тебе родной дядя. Поедем со мной, есть у меня для тебя дело. Мне верный человек нужен. Ты лошадей любишь, Будулай, знаешь в них толк. Мне как раз такой человек и нужен.
– Дочка у меня здесь, дядя Данила, – говорит Будулай.
– И дочку потом заберем с собой. Вместе с мужем. Мне сказали, он из немцев. А я там на Дону с германской фирмой дело имею. Мне ты очень нужен, Будулай. И я, по-моему, нужен тебе. Давай поедем к тебе домой, там и поговорим.
И вот они уже едут в хорошей дорогой машине, продолжая разговор. Собственно, почти всю дорогу говорит один Данила, а Будулай только слушает.
– Там тебя и цыгане, и казаки помнят. Они никак не могут на всю табунную степь атамана найти. А ты ведь как-никак всю Отечественную в конном корпусе прослужил.
– У моей дочки скоре дите будет, дядя Данила. У меня больше, как ты знаешь, ни детей, ни внуков нет.
Машина подвозит их ко двору Будулая, в котором уже толпятся гости, пришедшие помянуть его жену Галю. Заплаканная Мария встречает Будулая и дядю Данилу в дверях.
– Ну точь-в-точь Галя, – радостно удивляется дядя Данила, обнимает и целует Марию и достает из кармана теплой, подбитой хорошим мехом шубы большой сверток. Многоцветная, яркая и дорогая цыганская шаль мягко укутывает плечи Марии. – Вез я ее твоей матери, пусть достанется тебе, – говорит дядя Данила. – Носи, Маша. Да помоги мне уговорить твоего отца съездить со мной на Дон. Нельзя ему теперь со своим горем оставаться один на один. Будет на могилу ходить и совсем зачахнет. Помоги мне, Маша, уговорить моего племянника и своего отца.
С этими словами они и входят в дом, в котором уже собрались гости вокруг заставленного тарелками и бутылками стола, чтобы помянуть покойницу.
На конезаводе к клубу, который посередине поселка, тянутся люди, подъезжают машины. Из них выпрыгивают мужчины и женщины, казаки в шароварах с красными лампасами, цыгане, которых сразу же можно узнать по одежде. Из степи подъезжают на полуобъезженных лошадях табунщики и, привязав их к стволам деревьев, к штакетнику, тоже спешат в клуб, хотя он давно уже битком набит.
На сцене за столиком всего два человека: начальник конезавода генерал Стрепетов и бравый молодой казак с усами, как поется в казачьей песне, торчащими в разные стороны, как копья мечей. Вставая за столиком, казак предупреждает:
– Концерт афганцев начнется только после того, как мы проведем казачий круг.
Из зала раздаются выкрики:
– Это уже третий раз кружитесь?
– Придется атамана у соседей покупать.
– Сворачивайте круг и давайте концерт.
Потрогав усы и шашку на боку, казак сурово предупреждает:
– Всех присутствующих баб… извиняюсь, женщин с ребятишками, а также цыган прошу удалиться. Остаются только казаки.
Из зала к самой сцене выскакивает Егор Романов с негодующим протестом:
– Я в Донском корпусе служил. Так кто же теперь казак? Который молокосос или который верхом до Австрийских Альп дошел?
Егора поддерживают репликами:
– Как при табунах, так все равные, а здесь мы не казаки?
Кричат и цыганки. Голос Шелоро перекрывает всех. Она встает в переднем ряду, бренча монистами и сверкая серьгами:
– Не имеете права женщин выгонять. Вот забастуем, и тогда идите все к бабушке Макарьевне целоваться.
Но бабушка Макарьевна не согласна с этим:
– У меня в корчме все равные: и казаки, и цыгане, и разные гости с далеких краев.
Зал отвечает на ее слова всеобщим смехом:
– Макарьевна поит всех подряд. Насыплет в другака махорки и продает за первый сорт.
Так и взвивается Макарьевна:
– Брешешь, Гришка Пустошкин. Это твоя Малаша настоянное на махре вино продает, а у меня как слеза.
Казак со сцены пытается успокоить присутствующих:
– Будете так шуметь, не дождаться вам концерта. Очистите зал. Мы пока атамана не выберем, ни за что не уйдем.
Опять из зала летят выкрики:
– Пускай генерал Стрепетов выскажется насчет цыган. У нас половина табунщиков казаки, а половина цыгане.
Вставая за столом, генерал Стрепетов разъясняет:
– Это я на конезаводе начальник, а казачий круг поручено представителю из области провести. Я могу только свое личное мнение высказать как старый донской казак. У меня в дивизии кто служил, всех казаками называли. И на моем конезаводе у нас никакой разницы между русскими, цыганами, чеченцами, осетинами и другими нациями нет.
